«Империалистические державы по своей природе хищнические»

— Мой первый вопрос — об Иране и этой нескончаемой войне: новая военная операция США и Израиля может начаться в самое ближайшее время. Как вы оцениваете нынешний этап противостояния?

— Я бы начал с вашего выражения «нескончаемая война», поскольку эта формулировка требует комментария в контексте нашего разговора. Собственно, в этом и заключается сама суть империализма: империалистические державы по своей природе хищнические. Это также характерная черта того, что раньше называли холодной войной, и того, что, по крайней мере с нашей точки зрения, представляет собой новую холодную войну, начавшуюся на рубеже веков

Одна из ее ключевых особенностей — перманентная военная экономика, то есть стабильно высокий уровень военных расходов: на подготовку и поддержание боеготовности. Это неотъемлемая часть системы. Посмотрите на Соединенные Штаты, а также на Россию, Францию или Великобританию: эти государства постоянно вовлечены в те или иные конфликты по всему миру — в Африке, Азии и других регионах. Будь то столкновения низкой или высокой интенсивности, удары беспилотников и дистанционные атаки или же крупные наступательные операции — формы бывают разными.

Из всех империалистических держав больше всего войн вели, разумеется, Соединенные Штаты. За ними по частоте и количеству интервенций следует Россия. Для России эта практика характерна с начала века, тогда как для США — на протяжении гораздо более длительного времени. Обе страны постоянно вовлечены в конфликты разной интенсивности, регулярно развертывая войска и навязывая свое военное присутствие по всему миру. Это первый момент.

Теперь о самом наступлении на Иран: на момент нашего разговора оно еще не завершено. Поступает множество сообщений о следующем витке эскалации, который ожидается после промежуточных выборов в США. Как пишет пресса, Нетаньяху пытался убедить Трампа возобновить атаки еще в начале октября. Премьер-министру Израиля это было выгодно с электоральной точки зрения — ведь мы беседуем менее чем за неделю до израильских выборов, — и он, возможно, полагал, что это пойдет на пользу и Трампу. Однако Трамп рассудил иначе. Война против Ирана, при всей ее популярности в Израиле, крайне непопулярна в самих Соединенных Штатах, поэтому Трамп тогда отказался.

Но сейчас Трамп раздосадован тем, что до сих пор не добился успеха в этой кампании, и весьма вероятно, что он снова перейдет к активным действиям. Отсюда и подобные сведения, и консультации с израильской стороной: Пит Хегсет лично летал в Израиль на переговоры с Нетаньяху. Они явно ведут подготовку и уже перебросили в регион Персидского залива дополнительные силы. Совершенно очевидно, что готовится новый виток эскалации, который ознаменует собой резкую активизацию бомбардировок — включая удары по гражданской инфраструктуре в гораздо больших масштабах, чем прежде.

Дальнейшее развитие событий во многом зависит от итогов промежуточных выборов: теперь, когда Трамп потерял контроль над обеими палатами Конгресса, его положение значительно осложнится. Другой ключевой фактор — позиция Тегерана. Иранская сторона до сих пор держалась довольно бескомпромиссно, будучи уверенной, что перевес сил на ее стороне. Однако если иранцы увидят, что Трамп и израильтяне всерьез готовят новую военную кампанию, это может подтолкнуть их к компромиссу. В таком случае Трамп пойдет на сделку. Нетаньяху будет недоволен, но Трамп согласится.

Этот контекст отчетливо показывает: несмотря на совместные удары, США и Израиль преследуют разные цели. Израиль стремится к полному краху иранской государственности — краху крупнейшей державы региона, сильной и враждебной израильскому государству. Дополнительным фактором служит ядерная программа, которая превратилась для Тель-Авива — и лично для Нетаньяху — в настоящую одержимость. Впрочем, дело не только в премьер-министре: в иранском вопросе израильская оппозиция пытается его перещеголять, занимая порой еще более радикальную позицию.

Для Вашингтона же крах иранского режима абсолютно неприемлем, поскольку он повлечет за собой дестабилизацию всего Ближнего Востока. А этот регион имеет для США колоссальное стратегическое значение. Главный фактор здесь — нефть как инструмент глобального влияния. Контроль над энергоресурсами дает Белому дому мощный рычаг воздействия как на союзников в лице Европы и Японии, так и на оппонентов вроде Китая. Все эти страны критически зависят от ближневосточной нефти — в этом и заключается ее геополитическая ценность.

Огромное значение имеют и нефтедоллары. Речь идет о триллионах долларов в распоряжении суверенных фондов арабских монархий Персидского залива и о сотнях миллиардов долларов их ежегодного дохода. Эти государства — ключевые клиенты американского военно-промышленного комплекса. Львиную долю своего капитала они инвестируют в экономику США: от финансирования американского госдолга через покупку казначейских облигаций до масштабных капиталовложений в различные активы. Сегодня они активно сотрудничают с крупнейшими технологическими корпорациями, инвестируя в том числе в строительство дата-центров для развития искусственного интеллекта в регионе Залива.

Таким образом, мы видим колоссальный комплекс взаимных интересов. Если сопоставить все эти факторы, становится очевидной абсурдность тезиса о том, будто войны США ведутся исключительно в интересах Израиля. Это полностью переворачивает реальную картину с ног на голову. Израиль ценен для Вашингтона в качестве важнейшего военного актива именно в контексте защиты интересов США в Персидском заливе. Без этих стратегических приоритетов в регионе сам по себе Израиль нисколько бы их не интересовал.

Ценность Тель-Авива для Вашингтона резко возросла в середине 1960-х годов, когда Соединенные Штаты начали сдавать позиции под натиском арабского национализма. До этого периода США не оказывали Израилю столь масштабной поддержки и не поставляли ему вооружение. Ситуация в корне изменилась после Шестидневной войны 1967 года. Именно тогда Израиль зарекомендовал себя как ключевой союзник, способный наносить крайне эффективные военные удары. При этом он мог действовать без оглядки на внутриполитические ограничения, которые связывают руки администрации США, — будь то позиция Конгресса, Сената или общественного мнения. В этом и заключается его главная функция. Но, повторю, стратегическая ценность Израиля целиком обусловлена фактором Персидского залива

Соединенные Штаты присутствуют в Персидском заливе отнюдь не ради Израиля. Их интересы пересекаются: у Тель-Авива свои задачи, у Вашингтона — свои. Однако для США это самые что ни на есть классические империалистические приоритеты, а череда войн, которые они вели в этом регионе, — вполне типичные империалистические кампании.

В 1990 году, на фоне паралича и последующего распада Советского Союза, произошла первая массированная интервенция США после десятилетий, в течение которых они фактически были вытеснены из региона Залива. После Второй мировой войны американцы располагали базой в Саудовской Аравии, но в 1962 году их вынудили ее покинуть. Впервые войска США вернулись туда лишь в 1990 году ради войны 1991 года против Ирака — самой масштабной кампании Вашингтона со времен Вьетнама. Затем последовали годы санкционной блокады и бомбардировок Ирака, которые в итоге завершились полномасштабным вторжением.

Позже США вели войны в Ливии, а также вновь в Ираке и Сирии — под предлогом борьбы с ИГИЛ, не говоря уже о более широком геополитическом пространстве вплоть до Афганистана, где развернулся многолетний полноценный конфликт. Это наглядно демонстрирует, насколько центральное место занимает Ближний Восток в глобальной стратегии США. Любые же концепции в духе Джона Миршаймера и Стивена Уолта, утверждающие, будто все эти войны ведутся исключительно в интересах Израиля, — лишь попытка запутать аудиторию и скрыть истинную природу американского империализма.

— Это очень важное объяснение — особенно ваш аргумент против концепции всесильного израильского лобби в США. Но если говорить о сдвигах во внутренней политике Штатов, мы видим, как размывается укоренившееся представление о том, что безоговорочная поддержка Израиля жизненно важна для американской стороны. Это тектонический процесс, затрагивающий не только электорат демократов, но и избирателей-республиканцев. Такие фигуры, как Такер Карлсон, и многие другие влиятельные консервативные лидеры мнений переходят к крайне жесткой критике Израиля.

— Включая ультраправых с антисемитской повесткой.

— Безусловно. Как вы считаете, способен ли этот тренд изменить генеральную линию американского империализма на Ближнем Востоке? Ведь восприятие Израиля меняется не только в США, но и во всем мире…

— Я подробно разбирал этот вопрос в статье для недавнего номера журнала Jacobin. На сайте она вышла под другим заголовком. Это критический разбор концепции Джона Миршаймера и Стивена Уолта, в котором я описываю стратагему «назначения Израиля козлом отпущения». Подобный подход, по сути, служит лишь тому, чтобы затушевать реальные цели американского империализма. Поэтому совершенно неудивительно, что этот тезис активно продвигают как консерваторы-реалисты вроде Миршаймера, так и представители крайне правого крыла, включая Такера Карлсона. 

В американском праворадикальном лагере традиционно сильно изоляционистское течение, ярким представителем которого долгие годы был Пэт Бьюкенен. Эти деятели не являются антиимпериалистами или принципиальными противниками войны. Им просто претит прямое участие Вашингтона в зарубежных конфликтах. Их логика сводится к тому, что Соединенным Штатам нет дела до остального мира: страна и так обладает колоссальными преимуществами, а потому не должна ни во что вмешиваться.

Однако эти люди в принципе не способны осознать, что главной движущей силой американского империализма выступает крупный национальный капитал, чьи стратегические интересы лежат далеко за пределами США. Из всех мировых держав именно Соединенные Штаты в наибольшей степени эксплуатируют глобальные ресурсы. Экономистам прекрасно известно, что США живут не по средствам исключительно за счет остального мира. Именно этот факт наглядно демонстрирует всю наивность — а в каком-то смысле и ментальную ограниченность — праворадикального изоляционизма, полностью игнорирующего базовые законы политэкономии.

Тактика «назначения Израиля козлом отпущения» набирает популярность именно тогда, когда очередная интервенция Вашингтона оборачивается фиаско и катастрофой. В 1991 году, когда Буш-старший разгромил Ирак, никто не утверждал, что за этим стоит Тель-Авив. Тот конфликт объективно отвечал израильским интересам, но никому и в голову не приходило винить во всем израильское лобби.

Когда же начались подобные разговоры? Знаменитая дискуссия, инициированная Джоном Миршаймером и Стивеном Уолтом, стартовала с их совместной публикации в марте 2006 года. К тому моменту вторжение в Ирак 2003 года уже привело к полному хаосу. Провал американской кампании стал очевиден — и вину сразу же попытались переложить на Израиль.

При этом об израильском факторе никто не вспоминал ни во время интервенции в Ливии, ни в ходе кампании против ИГИЛ, когда после 2014 года Ирак и Сирия подверглись интенсивным бомбардировкам. Однако сегодня этот тезис снова вернулся в повестку. Причина очевидна: судя по всему, текущая военная кампания Белого дома близится к фиаско. Эта идея всплывает исключительно тогда, когда американские действия начинают выглядеть провальными.

Таким образом, перед нами чисто идеологический прием, к которому — сознательно или бессознательно — прибегают на фоне очевидных неудач американского империализма. Он служит для того, чтобы замаскировать истинную империалистическую природу Вашингтона и переложить ответственность за системный провал империи на третью сторону. Парадоксально, но эти взгляды разделяют и некоторые левые активисты, искренне полагая, что подобный подход помогает настраивать общественное мнение против Израиля. Однако это крайне недальновидная позиция.

— То есть вы согласны, что левым силам принципиально важно разделять вопрос действий Израиля в секторе Газа и вопрос его роли в противостоянии с Ираном?

— Прежде всего, необходимо четко осознавать, что Соединенные Штаты тоже несут непосредственную ответственность за происходящее в секторе Газа. Здесь нужна полная ясность: эта кампания изначально велась как совместная американо-израильская война. В своей книге я прямо охарактеризовал ее как первый подобный опыт, поскольку Вашингтон впервые стал полноправным участником конфликта. И дело не в отправке живой силы или авиации — у Израиля более чем достаточно собственных ресурсов против двухмиллионного анклава, ведь Газа — это не Иран.

Однако без непрерывных воздушных и морских поставок вооружения — включая тяжелые однотонные и полутонные авиабомбы — эти масштабные разрушения были бы физически невозможны. Операция осуществлялась главным образом за счет бесперебойного снабжения смертоносными боеприпасами, которые Израиль сам не производит. Таким образом, Белый дом полностью одобрял эту войну и содействовал ей, а значит, в полной мере разделяет ответственность. И если Международный суд ООН рассматривает действия Израиля, он обязан расследовать и причастность Соединенных Штатов.

Что касается Ирана, то здесь речь идет не об обратной ситуации, когда Израиль поддерживает войну США, не имеющую принципиального значения для его собственных интересов. Напротив, здесь имеет место полное совпадение интересов. У Израиля есть весьма веские собственные причины вести эту войну и враждовать с Ираном, которого он считает своим главным врагом. Для Соединённых Штатов Иран представляет серьёзную проблему, поскольку является противником американских интересов в регионе Персидского залива и главным источником нестабильности в регионе.

 И я могу с уверенностью утверждать, что для Трампа этот прагматичный подход характерен даже в большей степени, чем для Байдена. Байден сентиментально относился к Израилю и постоянно подчеркивал, что является сионистом. Трамп никогда не делал подобных заявлений. Нет сомнений, что для него арабские монархии Залива неизмеримо важнее Израиля. Именно там сосредоточены его подлинные интересы, включая личные и семейные: Дональд Трамп-младший, Джаред Кушнер и Стив Уиткофф связаны с монархиями Персидского залива многомиллиардными деловыми контрактами. Они ведут совместный бизнес, и финансовых активов у них там несопоставимо больше, чем в Израиле или где-либо еще. В этом заключается принципиальное различие.

Это очень наглядно проявилось в нынешней войне против Ирана. Поначалу Соединенные Штаты использовали Израиль, поскольку Тель-Авив располагал уникальными разведданными и оперативными возможностями, которых нет у Вашингтона. Израильтяне сыграли ключевую роль на начальном этапе: кампания началась в этом, 2026 году именно с ликвидации верховного руководства Ирана, включая Хаменеи и целую группу высших должностных лиц.

Какое-то время стороны действовали сообща, но вскоре между Нетаньяху и администрацией Трампа наметились явные разногласия. Белый дом вступил в прямые переговоры с Тегераном и в итоге пошел на соглашение в Исламабаде, которое израильская сторона сочла катастрофическим, расценив его как геополитическую победу Ирана. Израильтяне были крайне возмущены. Более того, администрация Трампа фактически перестала координировать шаги с Нетаньяху и ставить израильское правительство в известность о своих действиях. Вашингтон руководствовался исключительно собственными стратегическими соображениями. Это служит очередным доказательством абсурдности тезиса о том, будто Израиль управляет американской империей — подобные утверждения не выдерживают никакой критики.

Как я уже отмечал, их интересы принципиально расходятся. Трамп с самого начала ясно дал понять, что, в отличие от Джорджа Буша-младшего, он не занимается свержением иностранных режимов и не намерен экспортировать демократию. Учитывая, что он ведет планомерную борьбу с демократическими институтами в самих Соединенных Штатах, транслировать эти ценности вовне он точно не станет — он даже не пытается делать вид. Прежние американские президенты утверждали, что США являются главным оплотом демократии и прав человека. Заметьте, что у Трампа подобные идеологические претензии полностью отсутствуют. Вопросы демократических свобод и прав человека его совершенно не волнуют, и он ежедневно их нарушает.

Таким образом, Трамп ясно дал понять, что не стремится к смене режима как к таковой и не желает его полного коллапса. Его цель заключалась в том, чтобы заставить действующую иранскую власть безоговорочно подчиниться интересам США. В качестве образца он рассматривал Венесуэлу, где Вашингтон провел крайне успешную операцию: Трамп попросту отстранил Мадуро, после чего остатки прежней правящей верхушки полностью подчинились воле Соединенных Штатов.

Однако Трамп крайне недальновиден и настолько слепо верит в способность тиражировать свои прошлые успехи — ему в принципе свойственно принимать желаемое за действительное, — что решил, будто сможет применить аналогичный сценарий и к Ирану. Именно это он, по сути, и попытался сделать, но столкнулся с суровой реальностью. Вместо капитуляции Тегерана его действия лишь укрепили позиции иранских радикалов. На этом этапе у американской администрации и начались проблемы: Трамп предложил компромисс, выглядевший весьма заманчиво, но сторонники жесткой линии в Иране попросту его сорвали, настояв, к примеру, на сохранении полного контроля над Ормузским проливом.

В итоге Трамп оказался перед тяжелейшей дилеммой. Первый путь — эскалация конфликта, к которой он сейчас активно готовится (именно поэтому я оцениваю ее вероятность как крайне высокую). Второй — возвращение к дипломатическому компромиссу, но только в том случае, если Тегеран кардинально изменит свою позицию. Третий вариант — фактическое признание поражения, что для Трампа психологически и политически неприемлемо. По этой причине чаша весов отчетливо склоняется в пользу силового сценария. Думаю, масштабная эскалация практически неизбежна, и этот исход, как я уже отмечал, во многом продиктован результатами промежуточных выборов.

— Мой следующий вопрос тесно с этим связан: прямо перед выборами Трамп попытался переключить внимание публики на новую попытку мирных переговоров по Украине, хотя в позиции Путина ровным счетом ничего не изменилось. Она остается точно такой же, как год или два назад: полная капитуляция Киева — по сути, предварительное условие для любых дальнейших контактов. И все же Трамп заявил: «Хорошо, давайте перезапустим процесс». И одна из немногих новых деталей — стремление вовлечь в этот диалог Китай с идеей трехсторонней встречи, которая урегулировала бы украинский кризис. Что вы думаете об этой инициативе?

—  Мое первое впечатление — этот дипломатический маневр Трампа во многом обусловлен экономической ситуацией накануне выборов. Именно так его истолковали большинство американских СМИ и экспертов: он пытается сбить цены на дизельное топливо. Но это очень неуклюжий шаг. Он не даст реального эффекта — и уж точно не успеет сработать до промежуточных выборов.

Так чего же он добивается на самом деле? С другой стороны, поступают сведения о крупных коммерческих проектах между Россией и структурами, связанными с окружением самого Трампа, — Уиткоффом, Кушнером и их партнерами, что уже превратилось в своего рода конгломерат общих интересов. По сути, ни для кого не секрет, что Трампу безразлична судьба Украины. Не будь он скован внутриполитическими ограничениями, он давно бы прекратил ее поддержку. Однако он превратил этот конфликт в источник прибыли. Каким образом? Заставив европейцев платить за все оружие, которое Соединенные Штаты поставляют Киеву. При Байдене расходы несли сами США, поэтому украинская кампания обходилась Белому дому дорого. Трамп с этим покончил, переложив финансовое бремя на ЕС, что приносит колоссальную выгоду американскому военно-промышленному комплексу.

Кроме того, война против Ирана создала для него новые трудности. Возможности поставлять Украине те же ракеты и другие виды вооружений резко сократились, поскольку их теперь не хватает самим Соединенным Штатам для потенциального столкновения с Ираном. В итоге Вашингтон уже физически не может продавать европейцам прежние объемы оружия для последующей передачи Украине. Думаю, это важная часть общей картины.

Добавьте к этому долгосрочные экономические интересы, которые возникли вовсе не вчера: Трамп давно прощупывает почву для совместных проектов с Путиным. А российский президент действует крайне прагматично. Он прекрасно понимает, насколько легко купить эту команду, и очевидно намекает на большие экономические перспективы и совместные сделки. Россия — огромный рынок, способный принести гигантские доходы, американский капитал там станет желанным гостем в совместных предприятиях и так далее. В определенный момент Киев пытался купить лояльность Трампа схожим образом, предложив контракты на разработку своих минеральных ресурсов. Но по сравнению с российскими возможностями украинская ресурсная база выглядит гораздо скромнее. Так что, думаю, Трампом движет исключительно меркантильный интерес. Не стоит искать здесь глубокую политическую стратегию — речь идет о весьма грубой коммерческой выгоде и вере в быстрый заработок.

Теперь что касается Китая. Трампу, вероятно, нужен Пекин, чтобы совместно надавить на Москву и заставить ее смягчить позицию, ведь, какие бы шаги Трамп ни предпринимал, Путин остается непреклонен. Присутствие же Китая в переговорном процессе могло бы вынудить Россию пойти на уступки. Напомню, что в самом начале конфликта, в 2022 году — и западные СМИ это почти не освещали, — Пекин официально заявил о своей приверженности суверенитету и территориальной целостности Украины, что было очень сильным дипломатическим сигналом. Однако Байден проигнорировал этот жест, полностью отстранив китайскую сторону от урегулирования. А ведь он мог бы выстроить совместную работу с КНР: Пекин предлагал действовать через институты ООН, поскольку именно так китайское руководство видит решение подобных кризисов.

Поэтому я полагаю, что китайский фактор появился в повестке Трампа лишь потому, что он крайне заинтересован в скорейшем завершении этой войны — ради коммерческих интересов и всего, что с ними связано. Европейские лидеры тоже хотели бы прекращения боевых действий, но не любой ценой: они всерьез опасаются геополитических последствий неблагоприятного для Украины исхода. Посмотрим, как будут развиваться события, но на данный момент я бы трактовал происходящее именно так.

— Мы видим, как Россия все сильнее давит на Европу, требуя прекратить поддержку Украины. Теперь это давление включает акты гибридной войны на территории Европейского союза — в Германии и других странах. Мы также наблюдаем, как Москва поддерживает такие силы, как «Альтернатива для Германии» или партия Марин Ле Пен во Франции: судя по общей линии российской пропаганды, государственные СМИ теперь одобряют их открыто. В то же время нарастает социальный протест — прежде всего во Франции, но он распространяется и на другие европейские государства. Не могли бы вы кратко описать эту сложную ситуацию, где внешнее давление переплетается с внутренней политической и социальной динамикой в ЕС, и особенно во Франции?

— Как вы прекрасно знаете, между путинским режимом и европейскими — да и вообще глобальными — ультраправыми существует глубокое идеологическое родство. Это отчетливо видно на примере Марин Ле Пен, в огромной степени — «Альтернативы для Германии» или Маттео Сальвини в Италии, который в свое время открыто демонстрировал симпатии к российскому президенту. Так что политическая близость между ними очевидна.

Во-вторых, их логика полностью совпадает с подходами Трампа. Трамп считает абсолютно нормальным, когда крупные державы разделяют мир на сферы влияния. В свое время он провозгласил курс, который в прессе иронично окрестили «доктриной Донро» — по аналогии с доктриной Монро XIX века. Объявив Западное полушарие зоной исключительной гегемонии США, Трамп точно так же считает естественным, чтобы Россия контролировала Украину, Беларусь и другие постсоветские республики. Для него это не представляет проблемы, поскольку он не видит в России стратегического конкурента.

Трамп настроен жестко антикитайски, так как видит в КНР мощного соперника Соединенных Штатов в экономике и технологиях. Россия же в экономическом плане Америке не конкурент. Ее экономический потенциал несопоставим с американским: по номинальным показателям она находится примерно на уровне Испании. Даже при расчете по паритету покупательной способности разрыв между странами колоссален. Трамп рассматривает Россию скорее как перспективный рынок сбыта, нежели как равного геополитического соперника. Его привлекает масштабный потенциал российского рынка, где американский капитал мог бы извлечь выгоду.

Европейские ультраправые смотрят на вещи аналогично. Разделяя империалистические амбиции собственных государств, они предпочли бы заключить прагматичную сделку с российским империализмом, а не поддерживать Украину. Тем более что эта поддержка обходится Европе крайне дорого и стремительно теряет популярность среди населения. В такой ситуации крайне правым силам очень легко зарабатывать политические очки, умело играя на этой теме.

И теперь, на фоне социальных потрясений, этот вопрос выходит на первый план. Поддержка Украины теряет популярность, поскольку государственные бюджеты испытывают колоссальное давление. Резкий рост оборонных расходов вступает в прямое противоречие с необходимостью финансирования социальной сферы, на чем как раз и настаивают участники протестов. В этом заключается ключевое противоречие текущего момента.

Разумеется, так называемая гибридная война путинского режима, как мы знаем, не является чем-то новым. Она началась задолго до полномасштабного вторжения в Украину в 2022 году. Москва уже не первое десятилетие поддерживает европейских ультраправых и выстраивает системные связи с глобальным праворадикальным движением, особенно после консервативного поворота Кремля во втором десятилетии XXI века.

Подобная динамика ставит Киев в крайне тяжелое положение. Однако решающим фактором, безусловно, останется позиция Вашингтона. Европейские правительства — даже центристские или либеральные — не станут продолжать борьбу за Украину без прямого участия Соединенных Штатов. У них попросту нет для этого ресурсов. В противном случае им пришлось бы перевести свои экономики на военные рельсы, к чему они абсолютно не готовы по внутриполитическим и социальным причинам. Идти на такие жертвы ради Украины они не станут.

Если бы нападению подверглись сама Франция или Великобритания, эти государства, разумеется, оказали бы жесткое сопротивление. Но в случае с Украиной ситуация иная. Для рядового французского, британского или даже немецкого гражданина — хотя для Германии эта проблема гораздо ближе — украинский кризис воспринимается как тяжелая обуза: финансовая, а для Берлина в особенности — еще и миграционная. Поэтому, если Соединенные Штаты устранятся от участия в конфликте, европейские столицы не станут продолжать поддержку в прежних объемах, и украинскому руководству придется подчиниться давлению.

Как я уже отмечал, Трамп пытается добиться от Путина смягчения позиций и нащупать почву для компромисса. Именно в этой точке мы сейчас и находимся. Но, повторю, за всеми этими маневрами не стоит никаких пацифистских побуждений. Каждый ключевой игрок действует исключительно в рамках своих фундаментальных экономических интересов — будь то на уровне государства или на уровне частного капитала.

— Думаю, лучше закончить на более оптимистичной ноте. Поэтому мой последний вопрос — о потенциале этой новой волны социального протеста в Европе: о растущей популярности радикальных левых во Франции и о некоторых, пусть пока ограниченных, успехах партии «Левые» (Die Linke) в Германии. Что вы об этом думаете? И какой должна быть позиция европейских левых по отношению к этим серьезным вызовам европейской безопасности? Ведь речь идет не только об Украине. Можно сказать, что рядовому немцу или французу нет дела до Украины, но как быть со странами Балтии? Как быть с Польшей? В своем недавнем выступлении на заседании дискуссионного клуба «Валдай» Путин намекнул, что всю Восточную Европу, возможно, стоит заново разделить в рамках некой новой архитектуры безопасности. Радикальным левым силам остро необходима внятная перспектива в данном вопросе, а не просто попытки отмахнуться от происходящего в Украине как от межимпериалистического конфликта, не имеющего отношения к интересам простых людей в их собственных странах.

— Вполне очевидно, что государства, граничащие с Россией — страны, которые испытывали на себе советское давление, были сателлитами СССР или его непосредственной частью и где Москва безраздельно доминировала, — воспринимают ситуацию вокруг Украины и России совершенно иначе, нежели жители Западной Европы, о которых мы говорили ранее. Эту историческую память и тревогу легко понять.

Однако здесь необходима важная оговорка. И речь сейчас даже не о русскоязычных жителях стран Балтии или других регионов, включая Восточную Украину. Я имею в виду население бывшей ГДР, часть общества в Чехии и Словакии, а также Венгрию, где у власти находится Виктор Орбан. Даже в восточной части европейского континента существует значительный пласт людей, идеологически симпатизирующих Кремлю. Поэтому расхожее представление, будто вся Восточная Европа монолитно настроена антироссийски, — это сугубо западный взгляд, не вполне соответствующий действительности. Политическая карта региона гораздо пестрее. Но, повторюсь, страхи этих народов перед внешней угрозой абсолютно реальны и обоснованны.

То, что происходит сегодня, лишь подтверждает правоту тех аналитиков, которые изначально выступали против сохранения НАТО — не говоря уже о его расширении на восток — и предупреждали, что этот блок ведет в тупик. Вместо того чтобы выстраивать инклюзивные международные гарантии и институты, охватывающие всех игроков без исключения — такие как ОБСЕ и ООН, — ставка была сделана исключительно на Североатлантический альянс. И сегодня, когда внешнеполитический курс США кардинально меняется, все системные изъяны этого подхода обнажились. Данная архитектура безопасности оказалась чрезвычайно хрупкой, что и поставило восточноевропейские общества в столь уязвимое положение, вызвав у них глубокую и оправданную тревогу.

Если говорить о социальных протестах и роли левых сил, то европейское левое движение как раз и отражает нежелание граждан жертвовать своим благосостоянием и наращивать оборонные бюджеты ради гипотетического противостояния с Россией. Посмотрите на французских радикальных левых из партии «Непокоренная Франция» — крупнейшую на сегодня левую силу в Европе. Обратите внимание на Испанию или на партию «Левые» в Германии, в то время как в Италии это крыло развито слабее. Все они демонстрируют гораздо более взвешенный и прагматичный подход к России и куда более сдержанное отношение к поддержке Украины, чем традиционные правые партии или системная социал-демократия.

Радикальные левые обладают мощным антивоенным рефлексом. Их ключевой потенциал сегодня заключается в способности предложить конструктивную дипломатическую альтернативу — компромисс, который позволит остановить кровопролитие в Украине, гарантировать стабильность в регионе и защитить интересы простых трудящихся по обе стороны конфликта. Именно эту позицию и необходимо учитывать как фундамент для будущей мирной архитектуры Европы.

Сегодня наиболее многообещающий подъем левого движения в мире происходит в Соединенных Штатах: мы видим усиление левого крыла внутри Демократической партии, растущую роль организации «Демократические социалисты Америки» (DSA) и ее ключевых фигур, таких как Зохран Мамдани. Этот процесс внушает наибольший оптимизм, поскольку разворачивается в условиях, когда ультраправые в лице движения MAGA контролируют власть, а левые силы успешно организуют им сопротивление. Безусловно, впереди еще долгий путь, но сам этот тренд имеет фундаментальное значение.

Во Франции, к сожалению, успехи радикальных левых нивелируются еще более мощным электоральным взлетом ультраправых. На президентских выборах следующего года вероятность победы Марин Ле Пен — объективно говоря — выглядит гораздо выше, чем шансы левых сил в лице Жана-Люка Меланшона или любого другого кандидата. Текущие социологические опросы показывают, что в случае их совместного выхода во второй тур Ле Пен способна набрать почти две трети голосов. В этом отношении ситуация в Европе вызывает глубокую тревогу.

Именно поэтому ключевые надежды сегодня связаны с процессами в Соединенных Штатах. Речь не идет о том, что американские левые близки к завоеванию власти — до этого по-прежнему далеко. Однако поражение Трампа имело бы куда более масштабные последствия, чем недавнее поражение Виктора Орбана. Безусловно, уход Орбана стал позитивным событием, но его эффект остался локальным. Поражение же Трампа нанесло бы мощнейший удар по позициям глобальных и европейских ультраправых сил в целом.

К тому же ключевые фигуры внутри DSA занимают гораздо более сочувственную позицию по отношению к Украине и лишены иллюзий насчет путинского режима, в отличие от некоторых других фракций левого движения. Безусловно, внутри DSA сохраняются течения с догматичными, сталинистскими или кэмпистскими взглядами, но определяющим остается вектор ее лидеров. Посмотрим, к чему это приведет. Однако для палестинцев — и, пожалуй, в определенной степени для украинцев и российской оппозиции — усиление левых сил в США является самым многообещающим явлением в современной мировой политике. Причина кроется в колоссальном влиянии, которое этот сдвиг способен оказать на остальной мир: на Россию, Западную Европу и, безусловно, на долгосрочную стратегию Израиля.

‍