«Там, где есть политическая жизнь, есть интерес избирателей и появляются наблюдатели»

Александра Запольская: Итак, этой осенью в России прошли выборы в Государственную думу. «Единая Россия», партия Кремля, получила рекордное число мандатов — 349 из 450, то есть около 77 % мест в парламенте. При этом аналитики проекта «Атлас выборов» оценивают, что от 14 до 25 миллионов голосов за «Единую Россию» могли быть сфальсифицированы. Что ты, как координатор наблюдения за выборами с большим опытом, можешь сказать об этих выборах? Насколько вообще возможна прозрачность электорального процесса в России сегодня?

Кристина: У меня от этих выборов очень сложное впечатление. Я давно наблюдаю и видела разное: жесткие фальсификации, вбросы, удаления с участка — например, когда полиция выносила человека из избирательной комиссии прямо на стуле.

На этих выборах стало видно, насколько прогнила вся система.

Дело не в отдельных людях, не в конкретных злодеях, а в самой системе. Дело не только в нарушениях. Все устроено так, что система не может работать: они понаписали правил, которые сами не могут соблюдать, и создали программы, в которых обязаны работать, — а программы не работают.

Быть добросовестным членом комиссии сейчас очень сложно. Законы написаны так, что их невозможно прочитать, осознать и применять. Там предложения на полторы страницы, с пятнадцатью причастными оборотами. Специально? Может, «не надо пытаться объяснить злым умыслом то, что можно объяснить глупостью», но тут, возможно, есть и злой умысел. 

Нарушения, которые я видела и раньше, продолжаются. Некоторые участковые комиссии прямо говорят: «А мы просто не будем ничего соблюдать, у нас тут своя атмосфера, мы как хотим, так и считаем». Когда ты координируешь наблюдение на нескольких участках, видишь масштаб коллапса.

На этих выборах, как и на прошлых, было очень мало наблюдателей. Уже в 2023–2024 годах в Москве появились дичайшие результаты, каких мы никогда не видели: на нескольких участках за Путина проголосовали 99 % избирателей. И это не больницы, не СИЗО и не какие-то «аномальные» участки, где такие результаты предсказуемы. Я говорю об обычных участках с обычными избирателями. Наблюдателей там не было — и протоколы полностью переписали.

Александра Запольская: А если наблюдатели на участке есть, то можно проконтролировать честность выборов на конкретном участке?

Кристина: Наблюдатели могут контролировать то, что происходит на участке, но даже их присутствие не гарантирует, что удастся проверить все этапы голосования. Проблема в том, что ввели электронные списки избирателей. Я сейчас учу наблюдателей и членов комиссий и объясняю: «Раньше наблюдение и контроль за выборами во многом сводились к проверке того, что делают со списком избирателей: не вносят ли туда какие-то несанкционированные записи, не выдают ли бюллетени воображаемым избирателям». Это можно было зачистить и проконтролировать.  Сейчас, когда списки электронные, контроль невозможен. Ты не знаешь, какой там есть функционал, и ничего не можешь с этим сделать.

В этом году электронные списки избирателей сильно зависали, из-за чего возникали огромные очереди. Никто ничего не мог сделать: это программа в компьютере. На каких-то участках председатели выходили к избирателям и говорили: «Простите, люди, мы ничего не можем сделать, потому что не можем спорить с компьютером».

В Коммунарке люди стояли в очереди больше пяти часов. Обычно голосование занимает полчаса. А люди стояли часами. У них был воскресный вечер — а теперь его нет: они провели его, дыша свежими газами. И у меня очень большая злость, потому что людей это отучает ходить на выборы. 

В этих условиях выборы в России — уже не выборы, а странное мероприятие с отдельными элементами, напоминающими выборы. Ни о каком полноценном контроле речи нет.

Сейчас даже суперопытные наблюдатели, которые не будут ни спать, ни есть, а только смотреть на урны, не смогут на сто процентов исключить подмену.

Александра Запольская: Кстати, ощущение бессмысленности выборов распространено не только в России. Но, на мой взгляд, в России этому процессу придавало азарта и бодрости протестное, или тактическое, голосование (по принципу «против Единой России»). Теперь, получается, нет и этого: протестный результат крайне трудно зафиксировать. При этом главные манипуляции часто связывают с дистанционным электронным голосованием. Насколько это соответствует тому, что ты видишь на практике? Сильно ли ДЭГ демотивирует наблюдателей?

Кристина: ДЭГ впервые полномасштабно попробовали в Москве на выборах в Госдуму в 2021 году. Это было ужасно. По данным с избирательных участков в Москве лидировали оппозиционные кандидаты — не от «Единой России» и не те, кого поддерживала власть. Помню наш район: приезжают все новые комиссии, и везде побеждает кандидат не от власти. Я сижу и думаю: ну вот, ура, ура, ура.

Но было странно, что в восемь вечера результаты электронного голосования не опубликовали. Причину я поняла утром: видимо, ждали, пока посчитают на всех участках, чтобы добросить столько, сколько нужно для победы кандидата от власти. И картина результатов стала совершенно иной. В 2021 году у нас конкретно украли результат с помощью электронного голосования. Но люди показали, за кого они хотят голосовать.

Александра Запольская: Как после выборов 2021 года изменились способы манипуляции результатами? Власти стали осторожнее работать с ДЭГ или начали активнее вмешиваться в подсчет на участках?

Кристина: Если в 2021 году «Единая Россия» все-таки набирала на земле не совсем уж исчезающе мало, то в 2022 году появились кандидаты, которые на земле набирали лишь статистическую погрешность. У них не было никакой агитации, ничего — а за счет ДЭГа они проходили. Просто не стесняясь: попытки изобразить правдоподобность закончились.

Власти извлекли урок. В 2023–2024 годах в Москве результаты стали рисовать уже на самих участках. А в электронное голосование загнали почти всех бюджетников и добросили то, чего не хватало.

Но ДЭГ деморализует многих наблюдателей. Я знаю людей, которые бросили наблюдать после 2021 года и теперь говорят: «Да этот ДЭГ — что я там могу сделать?»

Александра Запольская: Скажи, а помимо ДЭГа как изменились правила проведения выборов? Какие нововведения сделали их менее прозрачными и осложнили жизнь наблюдателям и когда они произошли — после 2022 года или раньше?

Кристина: Многое началось раньше. В 2020 году впервые попробовали семидневное голосование и ночное хранение бюллетеней. Раньше фальсификаторам приходилось делать всю черную работу — вбросы, карусели — при свете дня, и не все шли на такой риск. С введением ночного хранения появились дополнительные возможности для манипуляций, а в 2020 году резко выросло число аномальных результатов.

Мы до сих пор не знаем, как надежно контролировать ночное хранение. Все происходит быстро, сейф-пакетов много, за каждым не уследить. Возможно, существуют два сейф-пакета с одинаковыми номерами — что мешает их изготовить? Мы не знаем, как все закупается и какие есть запасные варианты. К сейф-пакету прикладывается акт с указанием максимального числа бюллетеней. Но если при вскрытии их оказывается больше? Иными словами, если вечером в акте зафиксировали 30 бюллетеней, а потом при вскрытии сейф-пакета обнаружили 50, возникает расхождение, которое требует объяснения. В этот момент ориентируются не на акт, а на электронный список избирателей. А список могли уже изменить. Это же программа, мы не знаем, какие в ней есть бэкдоры и дополнительные функции.

В 2022 году нанесли удар по командам наблюдателей. Движение не может само направлять наблюдателей — формально это делают партии. Мы сотрудничаем с ними и стараемся заполнять полагающиеся им места своими людьми, независимыми наблюдателями. Важную роль играли и члены комиссий, которых тоже направляли партии. Особенно полезен был статус «член комиссии с правом совещательного голоса»: такого человека можно было оперативно направить на любой участок или заменить в течение дня. С 2022 года этот статус, по сути, исчез, остался только статус наблюдателя. Он гораздо менее гибкий: список нужно подать в ТИК за пять дней до первого дня голосования, то есть сдать им расстановку своих наблюдателей.

Кроме того, партии требуют присылать списки будущих наблюдателей примерно за три недели до выборов и отправляют их в ФСБ.

Александра Запольская: Получается, партии вынуждены учитывать реакцию ФСБ, когда решают, кого направлять в наблюдатели? Как это устроено на практике?

Кристина:

Партии сейчас очень запуганы. Они готовы даже собственных кандидатов бросать под поезд, так что за наблюдателей тем более бороться не будут.

Взаимодействовать с ними стало гораздо сложнее: они шарахаются от каждой тени. Нельзя предлагать в наблюдатели засвеченных людей — тех, у кого были проблемы на митинге, кого задерживали или к кому приходила полиция.

Люди в партиях прямо говорят: «Ни в коем случае таких нам не подкладывайте, потому что мы это все сдаем в ФСБ на проверку». Если партия предлагает много наблюдателей, которых потом бракуют, к ней возникают вопросы: «Что это вы тут всяких экстремистов набираете?» Это началось после 2022 года, с началом войны против Украины.

Александра Запольская: А как было раньше?

Кристина: Раньше у партий было больше политического азарта. Особенно у КПРФ. Все понимали, что она тоже провластная, но почти на всех выборах приходила второй и чувствовала, что победа близка. На губернаторских выборах она могла выйти во второй тур, и тогда избиратели получали возможность показать фигу начальству. Если против единоросса во второй тур выходил почти кто угодно, у того не оставалось шансов. По всей стране случалось, что даже табуретка обыгрывала кандидата от «Единой России»: люди чувствовали, что сейчас есть шанс. Поэтому даже условно оппозиционным партиям были нужны настоящие наблюдатели.

А сейчас активисты, которые давно занимаются наблюдением и уже засветились, все на карандаше — их вычеркивают из списков.

Бывает, что сотрудники ФСБ отзывают «аккредитацию» уже в дни голосования. В моем районе была молодая девушка, не засвеченная как активистка. Но когда она уже пришла на участок, из ФСБ поступило распоряжение отозвать ее — и партия подчинилась.

Девушка пишет мне: что делать? Комиссия давит на нее, утверждает, что партия должна ее отозвать, и показывает в WhatsApp какую-то бумагу. А у меня еще с довоенных времен такой настрой: мало ли что показывают на экране телефона. Пусть предъявят бумагу с подписью и печатью. Я связываюсь с партией: что за ерунда, вы же назначили человека, он работает. А они отвечают: да, действительно, мы ее отзываем.

И тут я понимаю: если посоветую ей сопротивляться, у нее могут возникнуть проблемы с силовиками. Это моральная дилемма дистанционного координатора: я-то нахожусь в безопасном месте.

Александра Запольская: Мы подошли здесь к важному моменту: а как собственно организовано движение независимых наблюдателей в России и откуда оно взялось? На мой взгляд, наблюдение — часть репертуара оппозиционно настроенных россиян. Этот феномен был тесно связан с протестами после выборов 2011 года, когда на улицы Москвы выходили более 80 тысяч человек. Да, лозунг маршей был «За честные выборы», но волновала людей не только процедура выборов — они были не согласны с режимом. Я сама тогда участвовала в Инициативной группе МГУ: мы боролись за права студентов и преподавателей, выступали против коммерциализации образования. Наблюдение стало логичным продолжением нашего активизма. А как это видишь ты? Как ты стала наблюдателем и координаторкой?

Кристина: Конечно, я считаю себя частью движения наблюдателей.

Если смотреть исторически, я думаю, что точка отсчета — 2011 год: тогда пришла огромная волна наблюдателей.

Я следила за всем этим, мимо было сложно пройти. Блогеры, которых я читала, писали, что выборы украдены. Тогда же я впервые пошла на политический митинг — кажется, на проспекте Сахарова. Огромная толпа, весь проспект был заполнен, и люди говорили, что у нас украли выборы. В Москве тогда были очень грязные выборы: моего знакомого наблюдателя побили и удалили с участка. Многих наблюдателей выкинули с участков — прямо была такая жесть. Людей это очень возмутило.

Я несколько лет хотела стать наблюдателем, но не сразу сложилось. В 2018 году я пришла через Навального: Алексей Навальный в какой-то момент сказал, что, ребята, нам очень нужны наблюдатели. И я пришла.

Впервые я наблюдала на президентских выборах в своей московской комиссии, где сама голосую. Она оказалась благополучной: никто не собирался фальсифицировать результаты. В марте 2018 года я даже ушла с участка с некоторым разочарованием: ждала вбросов, вызовов полиции для удаления наблюдателей, но ничего такого не произошло.

Через полгода меня назначили членом этой же комиссии. Территориальная комиссия тоже оказалась вполне адекватной: пустила независимого человека. На выборах мэра в сентябре 2018 года все снова прошло благополучно. Я потихоньку начала скучать: зачем там наблюдать, если все хорошо?

Но в 2018 году по всей России проходили примечательные губернаторские выборы. Я поехала со знакомыми во Владимирскую область, которую немного знала: ездила к родственникам, разговаривала с местными и примерно представляла, как они относятся к губернаторше от «Единой России» Орловой. Как бы цензурно сказать? Клейма на ней ставить было негде, и местные ее ужасно не любили.

Ее конкурент, Сипягин из ЛДПР, был абсолютно техническим кандидатом и не собирался всерьез бороться. Но люди неожиданно вывели его во второй тур! Тот прошел очень грязно, с множеством нарушений. В сообществе наблюдателей появился мем «владимирский перевертыш»: на подсчете все считают правильно, а потом меняют местами двух кандидатов.

Я сама видела вбросы в урны. Это было «вау». Полиция удаляла наблюдателей, а члена комиссии, выступавшего против фальсификаций, тоже увезли с участка — якобы на освидетельствование из-за пьянства. Оно показало, что он трезв, но обратно его не пустили: в восемь вечера начался подсчет, который по закону нельзя прервать. Я увидела, что выборы бывают такими, о каких раньше только читала.

Потом я продолжала наблюдать в Москве в разных статусах, а затем стала координировать наблюдателей.

Александра Запольская: Как сегодня устроено движение независимых наблюдателей в условиях, когда низовые инициативы и активизм подвергаются преследованию? Как люди приходят в это движение, кто их объединяет и как они получают возможность работать на выборах?

Кристина: Есть горизонтальная сеть наблюдателей, которая формируется вокруг активистов на местах, и более устойчивая сеть стационарных координаторов.

Политические блогеры объявляют набор наблюдателей и дают ссылку на форму, а потом передают нам, координаторам, контакты записавшихся. Я связываюсь с людьми, проверяю по соцсетям, не связаны ли они с органами власти, и обучаю их. Мы с коллегами договариваемся с партиями, которые выдают наблюдателям официальные направления.

По-настоящему наблюдательская сетка формируется в районе, если есть общая проблема: где-то вырубают парк, сносят здание или хотят построить церковь на месте детской площадки.

Собираются активисты, возникают чатики, завязываются личные знакомства. А иногда просто пять бабушек перезваниваются: «Людка, у нас тут приехали дома сносить». Люди самоорганизуются по-разному, и на этой базе вырастает локальное движение.

Постепенно такое движение может прийти и в политику. На муниципальных выборах при должной самоорганизации можно избрать независимого кандидата. Если удалось спасти детскую площадку, люди думают: «А теперь давайте попробуем выиграть выборы». Часто у движения появляется лидер, который сам становится кандидатом. Но необязательно быть невероятным харизматиком: достаточно одного настойчивого человека, вокруг которого складывается сообщество наблюдателей. Если такого человека нет, наблюдение может провалиться.

Александра Запольская: Если местные сети наблюдателей вырастают из активизма снизу, то откуда раньше бралась более устойчивая сеть координаторов? Какую роль в ее организации играл «Голос» — и что изменилось после преследования организации и уголовного дела против Григория Мельконьянца?

Кристина: Верхняя сетка во многом разгромлена: «Голоса» больше нет. Организацию обвинили в том, что она якобы входила в структуру ENEMO — Европейской сети организаций по наблюдению за выборами, признанной в России «нежелательной». «Голос» заморозил активность, чтобы не подставлять координаторов под удар.

В регионах у «Голоса» были представительства, например в Екатеринбурге. В Москве же сильная координаторская сеть выросла снизу, из активистской среды.

«Голос» был одной из самых организованных структур, занимавшихся наблюдением. Многие активисты включаются в наблюдение раз в несколько лет и забывают правила, теряют навыки. А у «Голоса» были люди, которые выходили наблюдать почти на каждые выборы. Даже партии, не испытывавшие симпатии к «Голосу», были заинтересованы в опытных наблюдателях, готовых работать бесплатно. Публично сотрудничать боялись, но на личном уровне связи были тесными. «Голос» был первым местом, куда шли желающие наблюдать. Теперь такой точки входа нет.

В Москве сеть координаторов наблюдения сохранилась. Нас невозможно разгромить, потому что у нас нет единой вертикальной структуры.

Александра Запольская: Я как раз хотела спросить, пока тебя слушала: а где координатор координаторов? Я невольно поймала себя на мысли, что пытаюсь понять, где главный, — как это ни смешно…

Кристина: В этом и специфика нашего времени: как только строишь вертикальную структуру, за ней приходят — ее как минимум объявляют иноагентом, а в худшем случае организацию объявляют нежелательной, экстремистской или террористической. Во многих районах координация сводится к тому, что Света знает Петю, Васю и Колю и координирует только их. Прошло время вертикальных структур. Мы живем в военное время: взаимодействие горизонтальное, знание распределенное.

Александра Запольская: Как война и репрессии изменили движение независимых наблюдателей? Кто сегодня приходит наблюдать за выборами и что стало с теми, кто занимался этим раньше?

Кристина: При всех минусах выборы остаются, наверное, последним легальным клочком свободы. Сейчас ты не можешь выйти на митинг или написать пост в соцсетях, не думая, что завтра к тебе придут и выпилят дверь болгаркой. А поставить галочку в бюллетене все еще можешь.

Но теперь полиция на участках может устроить проблемы не только наблюдателям, но и избирателям — например, если те оставляют на бюллетенях антивоенные надписи. В 2024 году у нас в районе, наверное, на каждом участке было по пять разрисованных бюллетеней в духе: «Горите вы в аду со своей войной».

Когда началась война, многие люди впали в депрессию — я сужу по себе и знакомым.

Сложно снова найти смысл в наблюдении: мы тут какими-то бумажками занимаемся, а там люди гибнут.

В одном районе есть травматичная ситуация: сын женщины сидит в тюрьме за высказывания против российской армии, а она работает в избирательной комиссии. Председательница комиссии — директор школы и бывшая классная руководительница сына, которая давала против него показания. Ему было 17 лет, когда его подвели под эту статью, а теперь матери приходится взаимодействовать с людьми, которые так поступили с ее ребенком.

С 2022 года все как пыльным мешком пришиблены. Я сама координирую из-за рубежа. К осени 2026 года уехали примерно 60 процентов людей, с которыми я работала за последние пять лет. Из оставшихся очень многие боятся проблем.

Сейчас у нас наблюдает в основном молодежь — люди, которые пришли в политику уже после начала войны. Они не помнят, как было раньше, и, может быть, им в каком-то смысле проще: им не с чем сравнивать. 

Но меня эта молодежь радует. Выросло очень неплохое поколение: ребята 20–25 лет — грамотные, боевые, с хорошей хваткой. Но их не хватает, и ты боишься их растратить. Моя нынешняя концепция — важно не допустить, чтобы людей посадили. Раньше это тоже было важно, но сейчас человека из тюрьмы могут угнать на фронт. С такими рисками совсем нельзя шутить.

Я и дальше буду координировать. В следующем году в Москве муниципальные выборы. Посмотрим, что из этого получится. На последних выборах прошли буквально считаные муниципальные депутаты. Видимо, в этот раз их не пустят. Но я надеюсь, что выросла креативная молодежь, которая пройдет впервые. Думают: «Да кому помешает мальчик, которому 20 лет? Что он может?» А потом выясняется, что у него есть зубы и он очень много чего может. На низовом уровне почти всегда можно что-то придумать.

Александра Запольская: То есть в Москве еще сохраняется активная сеть наблюдателей. А что происходит в остальной стране?

Кристина:

‍Движение наблюдателей живо, хотя и сильно сократилось.

Многое зависит от местной политической жизни. Например, у КПРФ своя сеть членов комиссий и наблюдателей. Она не всегда пересекается с другими сетями, но на выборах они могут тактически союзничать. Тут все зависит от конкретного райкома.

Там, где есть политическая жизнь, есть интерес избирателей и появляются наблюдатели. Например, в Пскове до сих пор сильное «Яблоко». Несмотря на то что Шлосберга посадили, там остаются активные «яблочники» и связанная с ними сеть активистов — с наблюдателями у них все хорошо. В Петербурге тоже сильное «Яблоко» и есть своя сеть — «Наблюдатели Петербурга».

Александра Запольская: Получается, наблюдатели — это своего рода индикатор политической жизни. Если люди продолжают наблюдать за выборами, значит, сохраняется и пространство для коллективного действия — пусть даже очень ограниченное?

Кристина: Да, политическая жизнь сохраняется, несмотря на то, что времена сложные. Ты понимаешь, что война ужасна, люди гибнут, сделать ничего нельзя. Но вот у тебя прямо под окном начинают строить мусоросжигательный завод. И тогда уже у тебя нет выбора — заниматься или нет политической жизнью. У меня есть знакомые, которые борются со строительством мусоросжигательного завода в Подмосковье. И эти люди были бы рады обо всем этом забыть — жить своей жизнью, играть на гитаре и ни о чем не думать. Но из-за того, что у них развивается эта проблема, они не могут про нее забыть. И вот там потихонечку тоже выстраивается наблюдение.

Ты занимаешься политикой не потому, что ты такой великий политический активист, а потому, что у тебя конкретная беда и тебе надо что-то с ней делать.

‍