Женщины в заключении: от звонка до звонка

Масштаб преследования женщин по политическим статьям в России за последние четыре года вырос кратно. Если в 2022 году в местах лишения свободы находились 53 политзаключенные женщины, то к весне 2026 года их число увеличилось более чем втрое и превысило 200 человек. И это только случаи, подтвержденные правозащитниками, поскольку часть семей сознательно избегает публичности, опасаясь, что огласка может навредить их близким.

Рост числа политических дел привлек внимание к тому, в каких условиях женщины оказываются после ареста и приговора. Жестокое обращение, отсутствие медицинской помощи и полная зависимость от администрации — это повседневная реальность тысяч женщин, осужденных по общеуголовным статьям.

Политзаключенные не живут в какой-то отдельной тюремной реальности, они сталкиваются с практиками, которые десятилетиями применялись ко всем заключенным. Переполненные душные или холодные камеры, тяжелый труд, произвольные наказания и издевательства со стороны сотрудников существуют независимо от статьи, по которой осуждена женщина. «В тюрьмах в принципе жесть, кошмар, и никто никогда там не должен вообще находиться», — говорит одна из волонтерок.

Политические дела чаще получают огласку, вокруг заключенных формируются группы поддержки, а их письма публикуют журналисты и правозащитники. Благодаря этому общество узнает о том, что прежде почти не выходило за стены колоний и СИЗО, позволяя увидеть за отдельными историями не исключения, а повседневное устройство российской пенитенциарной системы — жестокой, унизительной и бесчеловечной.

При этом политический статус все же меняет положение женщины внутри этой общей системы, добавляя к привычным практикам ФСИН дополнительные формы контроля и давления. 

‍

Спецрежим для «политических»

Политзаключенные сталкиваются с повышенным вниманием, жесткой цензурой и неприязнью со стороны сотрудников. Одним из главных инструментов давления становится фактическое отсутствие шансов на условно-досрочное освобождение. Если осужденные по общеуголовным статьям могут рассчитывать на УДО за хорошую работу и отсутствие взысканий, то «политическим» сразу дают понять, что им придется сидеть «от звонка до звонка». Особенно тяжело это для тех, у кого на воле остались дети и для кого перспектива выйти раньше имеет особое значение.

Привязанность к дому и детям становится рычагом давления. Для многих заключенных женщин возможность позвонить ребенку или увидеться с родными оказывается настолько важной, что ради нее они готовы безропотно терпеть любые унижения, выполнять норму в швейных цехах и даже подписывать «добровольные» отказы от независимых адвокатов.

В некоторых колониях встречается превентивная изоляция политзаключенных на время государственных праздников. Так происходит, например, с осужденной на двенадцать лет за денежные переводы в Украину Ниной Слободчиковой. Сейчас она отбывает срок в ИК-9 Новосибирской области. На крупные календарные праздники — Новый год, День Победы или День России — администрация отправляет женщину в штрафной изолятор (ШИЗО), даже когда реальных оснований для взыскания нет, просто на всякий случай.

Лагерная цензура также используется как инструмент психологического давления и дополнительной изоляции политзаключенных. 

О жесткой цензуре переписки сообщала 71-летняя Галина Довгополая, отбывающая двенадцатилетний срок «за госизмену» в ИК-1 во Владимирской области. В письмах она отмечала, что администрация уничтожает адресованные ей письма с упоминаниями войны, политики и материалами независимых СМИ.

Координаторка помощи заключенным Ирина рассказывает, что попытки передать осужденным весточку о происходящем на воле могут стать поводом для «профилактических бесед» со стороны лагерного начальства:

«Могут разговаривать напрямую, что типа будешь такие новости получать, значит, еще один срок получишь. Или... вот тебе пишут непонятно какие-то там волонтеры, будешь с ними общаться, значит, получишь еще один срок».

Такие беседы, по мнению волонтерок, связаны с тем, что сотрудники колоний хотят перестраховаться, опасаясь выговоров от вышестоящего начальства за пропуск «нецензурных» новостей. Тем не менее для запертых в системе женщин эти угрозы становятся тяжелым фактором изоляции, заставляющим их добровольно отказываться от общения с внешним миром. 

Наиболее глухая, точечная изоляция применяется к заключенным, проходящим по «особым» делам, что наглядно иллюстрирует случай  Карины Цуркан в той же ИК-1. Бывшую топ-менеджерку «Интер РАО», осужденную на 15 лет по обвинению в шпионаже, администрация колонии системно и без законных оснований лишала возможности связаться в волей. Сын и пожилая мать могли не получать от нее вестей по полгода, после чего наружу прорывалось единственное письмо о том, что все в порядке, и связь снова исчезала. Не доходили и некоторые адресованные ей письма, хотя открытки и часть корреспонденции администрация пропускала. 

В ИК-50 в Юрге Кемеровской области комиссия, проверявшая личную переписку политзаключенной Арины Ивановой, обнаружила в одном из писем признаки «религиозного экстремизма», после чего Иванову предупредили, что теперь к ней будет повышенное внимание. «Видимо, как к особо опасной», — писала она из колонии. Арина отбывает пятилетний срок за антивоенную публикацию в соцсети.  

Цензура переписки — лишь один из способов ограничить связи политзаключенных с внешним миром и друг с другом. Не менее тщательно администрация контролирует и их контакты внутри СИЗО и колоний. 

Женщин, проходящих по экстремистским статьям, могут поместить в одну камеру СИЗО с обвиняемыми в госизмене, однако двух фигуранток дел по одной и той же статье, например о «фейках» об армии, вместе, как правило, не размещают. Похожий принцип действует и в колониях, где администрация старается разводить заключенных, связанных общим делом, происхождением или обстоятельствами обвинения. Так, в ИК-1 в Головино двух гражданок Украины — Яну из Харькова и Янину из Мелитополя, обвиненных в подготовке теракта, — распределили по разным отрядам. Долгое время они жили в одной колонии и даже не знали друг о друге, пока об этом им не рассказала приехавшая на свидание волонтерка. 

‍

«Совсем не лечат...»

Отдельной проблемой остается медицинская помощь, которой заключенным приходится добиваться даже в ситуациях, когда заболевание уже диагностировано и требует постоянного лечения. Показательна история журналистки Ольги Комлевой, осужденной на двенадцать лет по делам об участии в «экстремистском сообществе» и распространении «военных фейков» и отбывающей срок в ИК-28 в Березниках. Еще в СИЗО Комлева потеряла голос и несколько месяцев не могла говорить, связывая это с пережитым там насилием. Однако через десять дней после ее прибытия в колонию администрация объявила ей выговор, не приняв объяснение о психологических причинах ее состояния.

В феврале 2026 года возникла уже прямая угроза ее здоровью. Комлева страдает диабетом второго типа и должна постоянно принимать лекарства, однако в колонии их перестали ей выдавать. Она объявила голодовку, требуя возобновить лечение, и спустя сутки получила необходимые препараты.

Еще тяжелее складывается ситуация у калининградской адвокатки и правозащитницы Марии Бонцлер. Она много лет защищала обвиняемых по политическим делам, а сейчас сама находится в СИЗО. Первоначальное обвинение в «конфиденциальном сотрудничестве» с иностранным государством в марте 2026 года переквалифицировали в «государственную измену». Ее заключили под стражу вскоре после госпитализации с гипертоническим кризом, несмотря на тяжелую хроническую болезнь. Уже летом 2025 года спецдокладчица ООН по правам человека в России Мариана Кацарова предупреждала, что отсутствие своевременной медицинской помощи создает непосредственный риск для ее жизни.

За время заключения у Бонцлер неоднократно происходили гипертонические кризы, а состояние продолжало ухудшаться. Летом 2026 года она рассказывала, что температура в камере калининградского СИЗО поднималась выше 40 градусов. В июле ее адвокат сообщил, что Бонцлер потеряла сознание вечером в камере и не приходила в себя до утра; при давлении 210/100 вызванная скорая помощь не госпитализировала ее.

При этом отсутствие своевременной диагностики и лечения касается далеко не только политзаключенных. Волонтерка Анна, занимающаяся закупками для заключенных в нескольких регионах, говорит об этом так: «Совсем не лечат... Но это не потому ее не лечат, что она политическая, — это никого не лечат».

В этих условиях политзаключенные, имеющие устойчивую связь с волей и правозащитниками, часто становятся единственной надеждой для тех, кто остался без помощи близких. Анонимная волонтерка проекта «Женский срок» приводит в пример историю девушки из Узбекистана, у которой в колонии наступил внезапный паралич руки, а лагерные медики попросту игнорировали симптомы:

«В какой-то момент отнялась рука, и никто не знал, что делать. Политзаключенная попросила нас с ней связаться, как-то помочь, организовать визит адвоката, чтобы выяснить подробности, чтобы дать понять колонии, что есть адвокат. И после этого девушку возили в больницу, сделали анализы. И рука у нее в итоге снова заработала».

Еще в одном случае администрация колонии отказывалась вывозить тяжелобольную женщину в гражданскую больницу. Тогда политзаключенная, находящейся в том же отряде, попросила своего друга по телефону давать рекомендации по приему иммуносупрессивных препаратов.

‍

Две стратегии отбывания срока

Внутри жесткого лагерного режима то, насколько часто женщина сталкивается со взысканиями и оказывается в штрафном изоляторе, зависит не только от статьи в приговоре, но и от выбранной ею стратегии поведения. Волонтеры правозащитных проектов, анализирующие обращения из колоний, отмечают, что чем короче назначенный срок, тем осторожнее заключенная может относиться к конфликтам с администрацией, взысканиям и другим последствиям неповиновения. 

Пять-шесть лет — огромный и болезненный срок, но человек все же может представить себе жизнь после освобождения. У заключенной появляется мотивация подстроиться под лагерную рутину, перетерпеть, не получать взысканий, пусть даже администрация колонии сразу открыто заявляет, что на УДО рассчитывать не стоит.

При более долгих сроках в двенадцать, пятнадцать лет, жизнь после тюрьмы становится гораздо менее осязаемой, а внимание все сильнее сосредотачивается на том, что происходит внутри колонии. В такой ситуации страх взысканий и ухудшения положения может ослабевать. У некоторых появляется готовность к открытому противостоянию системе и отказу от любых компромиссов с администрацией — когда впереди десятилетия заключения, кажется, что терять уже нечего.

В женских колониях, где от осужденных ожидают безусловного подчинения, попытка открыто отстаивать свои права сама по себе становится вызовом привычному порядку. Отказ выполнять требования администрации, в том числе работать в швейном цехе, может повлечь череду взысканий — от рапортов и ШИЗО до перевода на строгие условия содержания. С такой реакцией сталкиваются не только политзаключенные, но и осужденные по общеуголовным статьям, вступающие в конфликт с администрацией.

Через это травмирующее противостояние проходит журналистка Мария Пономаренко. В 2023 году ее приговорили к шести годам колонии за публикацию о российском ударе по драмтеатру в Мариуполе. У Пономаренко диагностирована клаустрофобия, но ее содержат одну в семиметровой камере, окно которой упирается в стену. «Каждый день — это ощущение неимоверных круглосуточных пыток», — описывала она свое состояние.

Одновременно Марию практически лишили возможности рассказывать о происходящем через письма. По словам ее подруги, весной 2026 года исходящую корреспонденцию журналистки блокировали, объясняя это ее «плохим настроением» и «деструктивным характером» писем. За время заключения против Пономаренко возбудили еще два уголовных дела о «применении насилия к сотрудникам ФСИН». Оба обвинения она отрицает. 

Ника Новак, журналистка из Читы, осужденная на четыре года по статье о «конфиденциальном сотрудничестве» с иностранной организацией, отбывает срок в ИК-11 Иркутской области. После конфликтов с администрацией ее неоднократно отправляли в ШИЗО и перевели на строгие условия содержания. Сама Новак связывала взыскания, в частности, с отказом рассказывать СМИ, что в колонии «все хорошо», и с отказом работать швеей. К ней подселили агрессивную сокамерницу-провокаторку, отобрали цветные карандаши, посчитав их «опасной вещью», и полностью заблокировали входящую почту, в ответ на что Новак трижды проводила изнурительные голодовки. 

В ИК-5 в Вышнем Волочке в затяжной конфликт с администрацией вступила художница Людмила Разумова, осужденная в 2023 году на семь лет колонии за антивоенные публикации и граффити. С первых месяцев она жаловалась на условия содержания и действия сотрудников, получая в ответ многочисленные рапорты и взыскания; ее неоднократно отправляли в ШИЗО и помещение камерного типа (ПКТ), а осенью 2024 года перевели на строгие условия содержания. В марте 2025 года после голодовки Разумову перевели в тюремную больницу в Торжке, где произошел конфликт с другой заключенной. По словам Разумовой, она облила ее горячей водой, защищаясь от нападения, после чего та избила ее и попыталась задушить шнуром от кипятильника. В результате новое уголовное дело возбудили против самой Разумовой.

‍Улькяр Гашимова, активистка из Дербента, отбывает четыре с половиной года в ИК-3 Костромской области за антивоенные комментарии, квалифицированные судом как призывы к терроризму и экстремизму. Еще в СИЗО она рассказывала о карцерах и угрозах принудительным помещением в психиатрическую больницу, а уже в колонии стала регулярно попадать в ШИЗО. В октябре 2025 года Гашимова, по ее словам, провела в изоляторе практически весь месяц. 

«Она не вылезает из ШИЗО вообще. Ей там не дают лекарства. Сейчас мы стараемся как-то искать адвоката. Мы уже жаловались в прокуратуру. Но, опять же, она отказывается работать. У нее есть свои довольно твердые убеждения по поводу того, как все должно быть, по поводу отношения к заключению, по поводу отношения к работе», — рассказывает координаторка помощи заключенным Ирина.

Вторую стратегию можно описать как сознательное снижение конфронтации и попытку встроиться в лагерную повседневность, сохранив при этом собственные границы. Так ведет себя Анна Бажутова, осужденная на пять с половиной лет за стрим о преступлениях российских военных в Буче, которая отбывает срок в ИК-5 Вышнего Волочка. в колонии ей удалось выстроить ровные отношения и с администрацией, и с другими заключенными. Плохо справляясь с работой в швейном цехе, она нашла для себя другое место в лагерной жизни. Анна рисует стенгазеты, оформляет клуб и участвует в мероприятиях. Такая деятельность позволяет ей избегать постоянных конфликтов с администрацией и одновременно заниматься тем, что ей действительно близко. При этом внешняя лояльность не означает полного отказа от собственной позиции. Для выступлений Бажутова сама выбирает репертуар, а среди произведений, которые она читает на лагерных мероприятиях, есть, например, «Реквием» Анны Ахматовой. 

Похожую стратегию выбрала режиссерка Евгения Беркович, отбывающая пять лет и семь месяцев в ИК-3 Костромской области по делу об «оправдании терроризма». Она работает на производстве, старается не вступать в открытые конфликты с администрацией и участвует в повседневной жизни колонии. При этом даже такая линия поведения не защищает от дополнительных ограничений. После нескольких месяцев участия в культурной жизни учреждения администрация запретила Беркович заниматься театром и участвовать в творческой работе.

Еще один пример — Ольга Смирнова, которую приговорили к шести годам за антивоенные публикации. Находясь в ИК-2 в Ульяновке Ленинградской области, Ольга старалась избегать открытой конфронтации и вести себя максимально незаметно. Но тем не менее это не избавило ее от повышенного контроля — вскоре после прибытия в колонию Смирнову поставили на профилактический учет как «склонную к терроризму и экстремизму».

‍

Жизнь внутри барака и политика

Попадая со свободы в общие отряды исправительных учреждений, многие осужденные по политическим статьям оказываются в глубоко чужеродной для себя среде. Политзаключенные редко заводят в отрядах близкие, доверительные отношения. Их повседневные привычки и интересы нередко отличаются от окружения. Они много читают, разгадывают кроссворды, вяжут, рисуют и стараются сохранить привычные занятия из жизни на воле, поэтому могут держаться несколько обособленно. 

Отношения внутри отряда обычно сложнее, чем можно предположить. Антивоенные публикации или обвинения в «государственной измене» действительно могут становиться поводом для упреков со стороны других заключенных. Однако, по словам близких и друзей заключенных, подобные столкновения редко перерастают в длительную травлю. 

В повседневной жизни политические и остальные осужденные могут вполне мирно делить общий быт, несмотря на радикально разные взгляды и жизненный опыт. Вот как об это рассказывает волонтерка проекта помощи заключенным Лера:

«Чтобы минимизировать этот конфликт, можно просто общаться на другие темы. В первую очередь там находятся люди. То есть сами люди решают, как им вообще действовать в этой ситуации. Можно разжигать конфликт, можно устраивать дебаты и прочее, а можно просто отстраниться от этого и не обсуждать».

При этом политзаключенные нередко вызывают уважение у женщин, давно находящихся в колонии и отбывающих большие сроки. Их особенно поражает несоразмерность наказания в шесть, десять и более лет за публикацию в интернете или частную переписку. По словам близких и волонтеров, женщины в отрядах понимают, что «политические сидят ни за что». Различия во взглядах при этом не исчезают, но общий опыт заключения иногда оказывается важнее политических разногласий.

Политзаключенных высоко ценят за их грамотность, образованность и готовность помогать отряду — например, составлять юридические жалобы или официальные заявления для сокамерниц. Проявления таланта и участие в лагерном творчестве также вызывают отклик. Например, окружение Бажутовой в ИК-5 ценит ее за рисунки и победы в конкурсах и скучает, когда она уезжает в больницу. Так, общая среда барака трансформирует первоначальное недоверие в устойчивые социальные связи, где эмпатия «политических» становятся для уголовного контингента важным ресурсом и точкой опоры. 

‍

Помощь с воли

Совместная жизнь в колонии часто стирает привычные социальные и политические границы, а на их месте возникают вполне практические формы взаимопомощи.

Женщины-политзаключенные, имеющие регулярную поддержку с воли — волонтерские посылки, донаты и финансовую помощь от мероприятий, организованных правозащитниками, таких как «Марафон 12 июня», — практически никогда не потребляют эти ресурсы в одиночку. Они используют свои каналы связи, чтобы помогать самым уязвимым категориям осужденных, находящихся с ними в одном бараке или в соседних отрядах.

«Люди [политзаключенные] пишут: слушайте, здесь другие люди, они тоже люди, им тоже плохо. Они сидят, потому что их там как-то странно обвинили, или потому что они как-то попали. Они вообще-то хорошие, они вообще-то умные», — рассказывает волонтерка Ирина.

Для понимания значимости этой помощи важно осознавать глубину бытовой нищеты в женских колониях. За изнурительный труд в швейном цеху заключенные получают символическую зарплату. Из нее вычитают штрафы, если они назначены судом, а также оплачивается свет, вода и питание. В итоге «на руки» женщины получают около 1000 рублей в месяц. При этом цены на предметы первой необходимости и базовые гигиенические средства в лагерном магазине ФСИН зачастую в полтора-два раза выше, чем на воле. В таких условиях женщины буквально лишены возможности обеспечивать элементарную чистоту и нормальное питание без внешней поддержки.

Как рассказывает волонтерка Анна, занимающаяся закупками для заключенных, многим ее подопечным поначалу трудно даже сказать, что им нужно. Они думают, что помощь оплачивается из ее личных денег, и стараются просить как можно меньше. 

«У многих моих девочек огромная проблема с тем, чтобы сказать, что надо, потому что все думают, что я трачу свои деньги, а я не могу нормально через цензуру написать, что это не мои деньги. В общем, я как бы намекаю всеми силами. Я уже несколько раз прямо писала, что если я спрашиваю, значит, у меня есть возможность. Напиши список!»

Со временем, когда появляется доверие, просьб становится больше, но часто они касаются не самих политзаключенных, а тех, кому никто не помогает с воли — бывших воспитанниц детских домов, тяжелобольных женщин, иностранок. При этом у такой солидарности есть свои границы, например, некоторые принципиально отказываются помогать осужденным за убийство, зато стараются поддерживать молодых женщин, получивших большие сроки по наркотическим статьям, особенно если считают, что те взяли на себя чужую вину или были оговорены партнерами. 

Правозащитники фиксируют множество таких историй горизонтальной взаимовыручки. Примером подобной солидарности стал случай с Ольгой Колковой, отбывающей 15 лет по обвинению в государственной измене в ИК-1, которая долгое время присылала волонтерам очень скромные запросы, стараясь лишний раз не обременять проект. Но однажды Ольга прислала большой список покупок на половину листа А4, извиняясь перед волонтеркой Анной. Как выяснилось позже, весь этот большой перечень вещей предназначался для того, чтобы устроить праздник и порадовать на день рождения обычную заключенную Кристину, у которой на воле вообще никого не осталось.

Похожий случай произошел в ИК-5 Вышнего Волочка, где содержатся Анна Бажутова и Людмила Разумова. Находясь в разных отрядах одной колонии, имея диаметрально противоположные характеры и выбрав совершенно разные стратегии выживания (Бажутова стремилась к дипломатичной адаптации, а Разумова открыто конфликтовала с режимом), обе женщины проявили одинаковую чуткость. С разницей всего в пару недель они через своих независимых волонтеров обратились в правозащитный проект с просьбой «согреть» и поддержать продуктами одну и ту же обычную заключенную, заметив, что в тот момент ей было физически и морально плохо.

Помощь политзаключенных нередко адресована не конкретным женщинам, а всему отряду. По их просьбе близкие закупают для общих нужд пакеты для мусора и моющие средства, а также передают ватманы, краски и карандаши, которыми могут пользоваться все заключенные. 

‍

Мерило человечности

Опыт выживания в нечеловеческих условиях принудительного содержания заставляет меняться не только самих заключенных, но и поддерживающую их правозащитную среду. Волонтерка Анна, ежедневно сталкивающаяся с изнанкой пенитенциарной системы, признается, что в какой-то момент приняла сознательное решение полностью стереть слово «полит» из своей деятельности и из названия своих инициатив. Ее позиция — это прямой манифест против искусственной сегрегации человеческого горя:

«Слово “полит” меня раздражает. Какие-то людишки в больших кабинетах с зарплатами решают, кто достоин помощи, а кто нет. Я бы помогала всем обычным женщинам, если бы хватало сил. Невозможно делить их на категории, когда ты видишь эту лагерную реальность».

В условиях ФСИН правозащитники все чаще сталкиваются с делами любых женщин, чьи истории вызывают не меньшую боль и демонстрируют тот же масштаб бесправия. Здесь ломаются судьбы пострадавших от домашнего насилия, осужденных по 105 или 111 статьям за превышение самообороны при защите собственной жизни от избиений мужей, или молодых девушек, получивших огромные лагерные сроки по «наркотической» 228 статье потому, что их нередко оговаривают партнеры ради уменьшения собственного наказания.

Перед лицом этого системного насилия любые искусственные барьеры, статусы и иерархии, созданные на воле, окончательно размываются. В пространстве, где лагерный телевизор ежедневно транслирует провластную пропаганду, а за место в очереди к умывальнику иногда приходится жестко бороться, ключевым фактором выживания становится не идеология, а простое человеческое милосердие.

Российская система исполнения наказаний спроектирована для полного подавления воли через изнурительный монотонный труд и изоляцию, но на практике она неизбежно спотыкается о человеческую эмпатию, которую невозможно вытравить до конца. Внутри общего барака готовность поделиться куском колбасы, пачкой гигиенических прокладок из волонтерской посылки или составить юридическую жалобу для сокамерницы становится единственным подлинным мерилом человечности. Опыт женщин в заключении доказывает, что даже в условиях тотального контроля карательной машины ФСИН способность оставаться человеком, сопереживать чужой трагедии и поддерживать тех, кто находится рядом, в конечном итоге оказывается сильнее любой репрессивной системы. 

‍

«Женский срок» — это независимый проект и подкаст, который рассказывает о женщинах в заключении и помогает им перепиской, посылками и юридическими консультациями. 

‍