Та самая революция: размышления о десятилетии борьбы

Интервью впервые опубликовано на русском языке в книге «Ангелы в подвалах» — сборнике текстов о Сирийской революции, выпущенном на русском языке кооперативом «Напильник» и проектом Hevale.

Когда долгие десятилетия репрессий превращают общество в хрупкий механизм молчания, появление голоса вроде Ясина аль-Хаджа Салеха — уже само по себе историческое событие. Это не просто голос свидетеля; это голос человека, который прошел через тюрьмы режима, выжил, стал мыслителем и продолжил борьбу в изгнании. Его воспоминания, анализы и моральные вызовы — одновременно документ и призыв: понять, почему простые человеческие устремления — достоинство, собрание, слово — были настолько опасны для машины власти и что из этого опыта можно извлечь тем, кто по-прежнему верит в политику снизу. Чтение этого интервью — как работа археолога: слой за слоем вскрывается причинно-следственная география сирийской трагедии и стойкости, где экономические перетоки, кумовство и страх переплетены с устремлениями целых поколений. 

Но это также текст о здравом нигилизме и о той теплой упрямой надежде, которая делает революционера не политиком в мундире, а человеком, способным продолжать находить слова, даже когда мир предпочитает цифры жертв и геостратегические диаграммы. Юмор в этом предисловии — не для облегчения боли, а для выносливости: Ясин напоминает, что критическое мышление и память о погибших — это инструменты как для историка, так и для строителя будущего. Если хотите понять, как одна страна стала «микрокосмом мира», а мир стал макро-Сирией, — начните с его слов: они остроумны, беспощадны и, главное, по-человечески требовательны к тем, кто хочет называть себя союзником.

Ясин аль-Хадж Салех — автор книги «Невозможная революция: как разобраться в сирийской трагедии» (Pluto Press, 2017), а также семи книг на арабском языке и сотен статей. Он один из основателей онлайн-журнала «Аль-Джумхурия», где можно найти его статьи о Сирии и глобальном кризисе. Последние восемь лет он живет в изгнании — в настоящее время в Берлине, а до этого в Стамбуле. Ясин аль-Хадж Салех родился в 1961 году в деревне недалеко от города Ракка, изучал медицину в Алеппо, где стал членом отколовшегося от Коммунистической партии Политического бюро. В 1980 году он был репрессирован режимом и заключен в тюрьму за свою деятельность, и оставался в ней в течение следующих 16 лет. Вскоре после освобождения он встретил Самиру аль-Халиль, тоже бывшую политзаключенную, впоследствии они поженились. Оба были активны в маргинальных диссидентских кругах Сирии на протяжении 2000-х годов: они стремились разработать и распространить новые критические идеи о сирийском обществе и выйти за ограничивающие рамки предыдущей оппозиционной борьбы. С самого начала революции, в 2011 году, оба были погружены в ее деятельность. Работа Ясина аль-Хаджа Салеха в рамках сирийского сопротивления продолжает выдвигать на первый план требование уважения достоинства, которое было главным в восстаниях десятилетней давности. 

‍

— Сирийское общество в период правления партии «Баас», Хафеза аль-Асада и Башара аль-Асада вы описали как пережившее «системную политическую нищету». Не могли бы вы дать общее описание того, какой была жизнь в Сирии на протяжении этих десятилетий? Как бы вы описали формы солидарности или взаимодействия по религиозному или этническому признаку, которые существовали, несмотря на репрессии и сектантство? 

— Понятие «политическая нищета» подразумевает две вещи. Во-первых, на  протяжении десятилетий сирийцам было отказано в двух основных принципах гражданства: праве обсуждать общественные проблемы и праве на собрания — и, потенциально, создания общественных и политических организаций. Молчаливых и атомизированных сирийцев подвергали «политическому убийству», уничтожению политической субъектности. Из граждан мы превратились в бесправных субъектов, лишенных возможности действовать. Понятие политической бедности также может дать некоторое объяснение растущей экономической бедности среди подавляющего большинства сирийского общества в эпоху Асада. Экономическая и политическая бедность шли рука об руку в период, который я называю «неосултанским поворотом», когда Сирия превратилась в наследственное приватизированное государство, где политическое принуждение играет важную роль в экономике, как это было в феодальной системе. Пределом политической нищеты стали религиозные секты. Даже такой мощный диктаторский режим не может подавить одно-единственное мнение — священные писания, которые верующие читают во время молитвы. «Собрание», которое режим не сможет разогнать, — верующих в  мечетях и церквях. Нелегитимная привилегированная элита предпочитает отстать от верующих с их религией, а иногда даже покровительствует религиям, подавляя при этом независимые политические и социальные организации. Религиозные разговоры могут служить своего рода протестом, а молитвы и собрания в мечетях или церквях обеспечивают атомизированным людям сообщества доверия. Что мы получаем, когда религия и политика сходятся? Секты, эксклюзивные сообщества. 

Таким образом, для политически нищего общества единственная доступная «политика» — это сектантство. И это не говоря уже о том, что режим систематически дискриминировал сирийцев по религиозному признаку. Сектантство — это слон в комнате, о котором все знали, но никому не разрешалось упоминать. Если вы это сделаете, вы сами станете сектантом, что подорвет «национальное единство». 

Тем не менее многие сирийцы пытались преодолеть эту динамику, и революция была направлена на то, чтобы овладеть политикой и свергнуть режим, что изменило бы политическую, социальную и психологическую динамику в Сирии и, возможно, ослабило бы сектантскую хватку над многими сторонами жизни. Это героический, поистине сизифов труд — в то время как дискриминационный механизм режима, поддерживаемый спецслужбистской сетью, все еще работает: его филиалы есть в каждом городе и поселке, и неизвестно, сколько у него информаторов. Этот аппарат безопасности — нервная система режима, «правоохранительное» учреждение, которое регулярно практикует террор и пытки. Он сильно разделен по религиозному признаку, большинство влиятельных людей там принадлежат к общине алавитов. То, что мы наблюдаем после революции в плане секторизации политики в Сирии, — не какое-то новое явление, а лишь жестокое обнажение того, что всегда было скрыто под поверхностью. 

‍

— Не могли бы вы дать обзор того, как была структурирована и  организована сирийская экономика в  период правления бааситов и Асада? Каковы различия и преемственность между эпохами Хафеза и Башара аль-Асада? В какой степени, по вашему мнению, экономические факторы спровоцировали гражданское восстание? 

— Я думаю, что люди должны четко различать баасизм и асадизм — подобно тому, как мы различаем коммунизм и сталинизм. В первые дни своего правления Хафез свел партию «Баас» к большому, слабому и неуклюжему органу, управляемому силами госбезопасности. Все в стране было сосредоточено вокруг президента, который стал гораздо важнее партий, идеологий, городов, граждан, Сирии и самой «арабской нации», которую прославляла партия «Баас». Он был настоящим богом, культ его личности — настоящей религией, а различные подразделения аппарата безопасности — жрецами этой религии. 

В  эпоху Асада в нашей истории появился новый свирепый класс, новая буржуазия, которая получила свои огромные богатства путем примитивного накопления — экспроприации с помощью грубой силы. Приватизация госсобственности — ключевой двигатель накопления богатства в Сирии. Вся страна рассматривается владельцами государства как частная собственность. Этот процесс можно проследить с первых дней первого нефтяного шока после войны 1973 года, когда в казну режима хлынули деньги из стран Персидского залива. Следующая фаза этого процесса наступила после сирийской интервенции в Ливан в 1976, которая была направлена не только на  обогащение офицеров режима, но и на власть на региональном уровне. В начале 1990-х годов режим еще больше смягчил правила, касающиеся инвестиций и частного накопления богатства. 

Но именно после смерти Хафеза в 2000 году новая буржуазия действительно стала самостоятельным классом, если воспользоваться марксистским термином. На конференции в 2005 году партия «Баас» подняла знамя «социальной рыночной экономики». Этот период ознаменовался интенсивными неолиберальными преобразованиями, от которых выиграли центры крупных городов, а не малые города и сельские районы. Структурные изменения, начавшиеся в это время, определили, что от этой «экономической реформы» больше пострадали те общины, которые не имели каналов доступа к власти, васта (посредник) — то, что мы в Сирии называем «витамином W». Революция вспыхнула в тех регионах, которые были поражены растущей бедностью и не имели возможности заявить о  себе. Уже в 2007 году 37 % населения находились за чертой бедности, а 11 % жили менее чем на доллар в день. 

Стоит отметить, что механизм примитивного накопления получил еще больший импульс после провала революции. Режим, как опекун и  политическое выражение этого класса, координирует захват собственности перемещенных лиц. Логика экспроприации сочетается с логикой политического обнищания. Утверждение, что западные санкции ухудшили положение сирийского народа, лишь косвенно верны. Именно внутренняя динамика примитивного накопления структурно ответственна за  невероятное разрушение Сирии после неслучившейся революции. 

‍

— Учитывая власть режима над обществом и атмосферу заговора и сектантства, которую он подпитывал на протяжении десятилетий, удивило ли вас, что в  таких условиях возникли масштабные протесты и политические инициативы? Какие уроки можно извлечь из сирийской революции с точки зрения опыта разных поколений и непредсказуемости социальных восстаний? Вы подчеркивали роль создания и поддержания культуры сопротивления как до, так и после 2011 года. 

— Да, я, например, не ожидал протестов, которые к тому же в течение нескольких месяцев оставались мирными. Как человек, который на  собственном опыте убедился в  жестокости режима, я думал, что условные рефлексы страха все еще парализуют сирийцев. Но оказалось, что спустя почти 30 лет после резни в Хаме чары террора утратили свою силу. Это наше поколение потеряло политическую инициативу, потому что мы были сильно побиты и дезориентированы падением коммунизма в начале 1990-х годов. Но мы все еще были там, в стране, как символ борьбы, которую только предстояло выиграть. 

Мы, представители старшего поколения, в том числе многие бывшие политзаключенные, поддерживали хорошие отношения с первыми революционерами 2011 года, у нас были с ними общие идеи и мечты. Оглядываясь на десятилетие, предшествовавшее революции, я думаю, что мы вопреки всему сохранили дух сопротивления. Мы были всего лишь активистами и писателями, жили в  закрытой стране, находились под постоянным наблюдением и едва сводили концы с концами. Мы были полностью лишены союзников  — как на  региональном, так и на международном уровне — и сталкивались с чрезвычайно жестоким режимом. 

Многие представители молодого поколения по-разному участвовали в революции: такие, как Разан Зейтуне, похищенная в декабре 2013 года преступной салафитской группировкой «Джейш аль-Ислам», или Ахмад аш-Шейх, погибший от рук режима в Алеппо ближе к концу 2012 года. У нас не было политического органа, который объединил бы нас, но мы заново развивали культуру освобождения, бунтарский дух, этическое чувство долга, призыв к свободе. Все это сохранилось и сейчас, несмотря на трагическую судьбу многих революционеров. Когда революции побеждают, они, как правило, оставляют нам прочную традицию, которую другие революционные группы могут перенять или хотя бы подражать ей (коммунистическая революционная традиция, например, была очень прочной). Но когда они терпят поражение, мы остаемся с «мягкими» традициями: уроками, воспоминаниями, историями, которые нужно рассказывать и развивать. У нас сегодня есть мягкая традиция сирийской революции — и она расширяется. 

Опираясь на эту мягкую традицию, сейчас нам важно выйти за рамки «марта 2011 года», если мы хотим сохранить дух этого момента. Я имею в виду, что мы, сирийские революционеры, должны освободиться от определенных процессов, которые развивались вместе с революцией, и переориентироваться таким образом, чтобы творчески реагировать на наши неудачи и недостатки. Мы должны мыслить регионально и глобально. Мы должны координировать свои действия с другими революционными группами в регионе и лучше организовываться. Прежде всего нам необходимо разработать новую проблематику, объединяющую три фронта нашей борьбы: против неосултанского и геноцидного режима, против империалистических и субимпериалистических оккупационных держав и против нигилистического и элитистского исламизма, использующего террор как основной метод борьбы. Задача не из легких. 

‍

— В  2013 году вы переехали в Гуту, к северо-востоку от Дамаска. Не могли бы вы рассказать о том, как в этот период происходила революция на местах и в чем вы принимали участие? Конечно, этот период омрачен похищением вашей жены Самиры аль-Халиль и  еще трех человек  — Резан Зейтуны, Ваэля Хамады и Назема Хаммади, известных под общим именем «четверка из Думы». Считается, что виновны в этом были представители салафитской группировки «Джейш аль-Ислам». Что тогда произошло и как это трагическое событие повлияло на ваши взгляды на революцию? 

— Когда я переехал в Восточную Гуту 3 апреля 2013 года, я не знал, что эти дни станут началом совершенно иного этапа нашей борьбы. До этого момента за политические перемены боролись в  основном сирийцы против сирийцев. Но с июля 2012 года борьба превратилась из преимущественно сирийской в региональную и по конфессиональному признаку. Это началось с вмешательства Ирана и его прокси из Ливана и Ирака — иранский генерал Касем Сулеймани взял на себя руководство войны режима против мятежной Сирии. И с проникновения в Сирию большого количества суннитских джихадистов из многих стран, поддерживаемых салафитскими сетями в Персидском заливе. Захват «Хезболлой» сирийского города Квасир в мае 2013 года ознаменовал конец первого этапа сирийской революции. 

В восточной Гуте салафитская группировка «Ливаа аль-Ислам» укрепилась в районе, который находился в осаде и подвергался сильным бомбардировкам. Через пять недель после химической атаки 21 августа 2013 года эта группировка превратилась в более помпезную «Джейш аль-Ислам». Возглавляемая двумя бывшими заключенными-салафитами из тюрьмы Саидная, эта группировка в то время получала деньги от саудовцев и Катара и воспользовалась агрессией Асада для установления своего контроля над местным населением. 

Для жителей Восточной Гуты это была невыносимая ситуация: войска Асада осаждали их извне, а исламисты все больше контролировали их жизнь внутри района. После химической атаки, а тем более после российско-американского соглашения по  химикатам, которое фактически дало режиму карт-бланш на продолжение убийств другими способами, судьба революции была фактически предрешена. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять последствия этой преступной сделки и  предшествовавшего ей сворачивания народной борьбы в региональную и межконфессиональную. Жаль, что в то время я не  видел этого более ясно, поскольку в  последующие недели события развивались трагически и 9 декабря 2013 года Самира была похищена вместе с Резан, Ваэлем и Наземом. 

«Джейш аль-Ислам» была всего лишь партией гражданской войны в рамках сирийской революции. После перемещения в северную часть страны в апреле 2018 года они стали наемниками на зарплате у Турции. Преступный дуэт химической сделки вмешался в военную ситуацию позже: США в сентябре 2014 года против ИГИЛ, а Россия — в сентябре 2015 года от имени режима. Турция последовала за ними год спустя против Партии демократического единства, связанной с РПК. 

Вообще, моя жизнь никогда не была легкой, это всегда была жизнь в борьбе. Я бы предпочел менее жестокий опыт. Немного покоя. Особенно я хотел бы избежать исчезновения Самиры. Но как человек, переживший отчаянную борьбу, я должен продолжать нашу революцию с помощью тех средств, которые у меня есть или которыми я могу овладеть. Я не отрицаю, что временами чувствую отчаяние и усталость. Но они были постоянной частью моей жизни с 20 лет. 

‍

— Похоже, что режиму Асада в долгосрочной перспективе удалось каким-то образом избежать того, чтобы в широких западных и части левых СМИ он был представлен как не имеющий легитимности, как это было с другими правительствами во время «арабской весны». Но в их картине мира есть различные радикальные исламистские группировки с одной стороны и Асад с другой, причем последний был гораздо более приемлемым вариантом для Запада. Не могли бы вы рассказать о том, насколько сам режим Асада ответственен за закрепление этого образа в общественном дискурсе и в формировании политики в отношении Сирии? 

— Действительно ли режиму Асада удалось выглядеть легитимным? Я скорее думаю, что сам режим, вероятно, был весьма удивлен тем, что он нравится как многим левым, так и фашистам на Западе. Последним он продал дискурс борьбы с исламизмом, а первым — дискурс того, что они мишень империализма. И те и другие были более чем счастливы работать с тем, что получили. 

В рассуждениях широких слоев западных левых и правых о Сирии есть одна общая черта: их больше нет. Что касается профессионалов — послов, дипломатов, журналистов и исследователей, — они прекрасно знают, насколько жестоким, дискриминационным и коррумпированным был режим. Но их точка зрения ориентирована на государство, а стабильность  — их главный приоритет. Им нравится есть вкусную сирийскую еду и сберегать большую часть своих доходов в дешевой для жизни стране. Так зачем же заботиться о сирийцах? Они убеждены, что режим плох, но многие из них склонны думать, что мы, сирийцы, не заслуживаем лучшего. Конечно, исходя из сирийского и палестинского опыта, я склонен думать, что они разделяют менталитет империалистических генералов и администраторов времен расцвета колониализма. Эти люди представляют опасность для демократии повсюду: как в наших странах, так и в своих собственных. 

Таким образом, именно государственная элитарная структура ставит этих людей в общие условия с режимом, который обращается со своими подданными так же, как когда-то их собственные колониальные предшественники. Режим стоит на страже внутреннего «первого мира» в Сирии, или сирийских белых. Почему привилегированные классы Запада должны беспокоиться, если внутренний «Третий мир» или «чернокожие» сирийцы подвергаются бомбардировкам химическим оружием или бочковыми бомбами, или пыткам и убийствам в подземельях спецслужб, или очередным массовым убийствам здесь или там? 

Такое же отношение отражается в готовности этих западных государств отказаться от своих собственных граждан, которые отправились в Сирию, чтобы присоединиться к ИГИЛ, и теперь находятся в плену в европейском Гуантанамо, поскольку они не  считают их достойными надлежащего судебного разбирательства. Проблема, так сказать, «там». То, что мы видим здесь, — процесс возвращения гражданства представителю доминирующей этнической группы. Это вектор правой популистской программы. 

Что режим сделал успешно, так это создал условия для радикализации и выпустил заключенных-салафитов из своих тюрем в рамках всеобщей амнистии в начале революции. Захран Аллуш, основатель «Джейш аль-Ислам», провел в тюрьме всего два с половиной года по обвинению в хранении оружия, после чего был освобожден. Моя жена, которая впоследствии была похищена этим бандитом, провела в тюрьме четыре года. Я провел в тюрьме 16 лет. Вы видите разницу? 

‍

— Большая часть западных левых в целом не смогла разработать последовательный анализ сирийской ситуации и мобилизоваться в знак солидарности с революцией — от партий до видных теоретиков или журналистов и остатков антивоенного движения. Часть вашей критики этой части международных левых, как я понимаю, заключается в  том, что они исходят в основном из геополитической перспективы, жестко западноцентричной. Не могли бы вы обсудить эту перспективу? На чем она, по вашему, основана? 

— Многие западные левые, похоже, мало что знают за пределами своих стран и еще меньше чувствуют. Их приоритет — противостояние и  борьба с собственными державами, что вполне законно, но они склонны сводить всю борьбу к борьбе с империализмом, в которой, как мне кажется, они не принимают сколько-нибудь значимого участия. 

Более того, они склонны считать, что империализм — это сущность, засевшая в  США или на Западе, и никогда не  подумают, что Россия, Китай или Иран — это тоже империалистические державы. Многие из них стремятся научить вас думать так о своей собственной стране, основывая свои идеи не на реальных знаниях, а на некоторых очень общих принципах о капитализме и империализме, о неолиберализме. Вместо того чтобы пересматривать свои представления о мире после крупных исторических событий, таких как «арабская весна», они заявляют, что у них всеобъемлющее знание об историческом процессе, не меняющееся во время и после этих исторических потрясений. Честно, это больше похоже на консерватизм, чем на революционную или левую политику. 

Они отрицают субъектность наших революций и самостоятельность миллионов людей во имя каких-то идей, которые никогда не пытались включить наш опыт в  свои грандиозные планы. Тот факт, что десятки тысяч сирийцев были арестованы, подвергнуты пыткам и убиты в  начале 1980-х годов, ничему не научил их о Сирии. Даже ликвидация левых партий Асадом-старшим в 1980-х и 1990-х годах ничему их не научила. Тот факт, что Башар унаследовал свой пост от отца, убийцы палестинцев в Ливане и сирийцев в Хаме и многих других местах, также кажется им неважным. 

Так что для них имеет значение? Бесплотная борьба, которая им ничего не стоит? Люди, вооружившись высокомерием и невежеством, воспринимают нас как подчиненных, которые не могут говорить за себя или представлять себя. Этот антиимпериализм сам по себе империалистичен, а его приверженцы, похоже, не способны задуматься о своем положении и о самих себе. 

Когда речь заходит о Сирии, многие из них полагаются в своей информации и анализе на Роберта Фиска, который, на мой взгляд, один из тех самых неэтичных журналистов, каких только можно себе представить. Приведу лишь два примера: он сопровождал войска режима, когда они устроили резню в Дараа летом 2012 года, и обвинял повстанцев в убийстве собственного народа. В то время я был в Дамаске и общался с людьми в Дараа. Фиск откровенно лгал, он был пропагандистом геноцидного режима. 

Прежде чем внедриться в  страну таким подлым образом, Фиск выступал против других внедренных журналистов, в частности во время войны в Ираке в 2003 году. Примерно в то же время, когда произошла резня в Дараа, он смог посетить заключенных в  одном из  центров безопасности режима, и они рассказали ему о том же, что и режим, — об иностранных джихадистах-салафитах. Как сириец и бывший политзаключенный, я знаю, что в Сирии Асада никто не может посещать заключенных, если он не доверенное лицом режима. А Фиск им был. 

Это все равно что посетить Освенцим в 1943 или 1944 году и, встретившись там с  евреями и коммунистами, заявить о жидо-большевистском заговоре. Этот же безнравственный человек дал слово таким убийцам, как Джамиль Хассан и Сухейль Хассан, и ни разу — ни одному сирийскому активисту, оппозиционеру или интеллектуалу. Он был авторитетом для многих на Западе, в Японии и за ее пределами, и я считаю, что он был полезнее для режима, чем целая хорошо вооруженная бригада. 

‍

— Не могли бы вы также обсудить другую тенденцию, которую вы назвали «избирательной солидарностью»? Привело ли ваше пребывание в Европе к более глубокому пониманию этого вопроса? 

— Мой главный опыт столкновения с такой избирательной солидарностью произошел после отъезда из Сирии. В Берлине модератор мероприятия, в названии которого упоминался мой город Ракка, попросил меня помочь ей выступать более умеренно, не  понимая, что на самом деле эта умеренность будет делать меня и всю сирийскую борьбу еще менее заметной. Я присутствовал без приглашения на мероприятии, где сторонники РПК долго выступали с самовосхвалением и самодовольством, и никто не поднял очевидный вопрос: почему для обсуждения сирийской проблемы не был приглашен ни один сириец? Ведь в Германии и в Берлине их тысячи? 

Разумеется, сирийская борьба за демократию на этой встрече не упоминалась. Остается ощущение, что история прогрессивной борьбы началась в 2013–14 годах, с роли курдских отрядов в борьбе с ИГИЛ. Нас не существовало. Единственный сирийский курд, который там был, узнал об этом событии от  меня. Есть ли более яркие примеры империализма, причем со стороны якобы левых людей? Не стоит и говорить, что мой вопрос — почему на  мероприятии под названием «В Ракку...» не  было ни одного жителя Ракки или даже сирийца — остался без ответа. 

Этот разочаровывающий опыт стал лишь толчком к тому, что я начал развивать критику самой концепции солидарности. Я попытался показать, что солидарность — это рынок, и он имеет тенденцию к олигополии, с большими препятствиями для новичков. Это также отношения власти, которые отнюдь не основаны на равенстве, дружбе и товариществе. И опять же, в центре внимания — приоритеты западных левых и гуманистов. 

Недавно у меня был неприятный опыт общения с Прогрессивным интернационалом, который оставил меня в недоумении. Они связались со  мной, попросив присоединиться к их новой инициативе, но после того, как я отправил им письмо, они так и не ответили и ничего не  объяснили. Для меня это означает лишь то, что Сирия по-прежнему неприступна для «империалистических левых», тех, кто сводит всю борьбу в мире к грандиозной борьбе с империализмом, ничего не делая и особенно ничем не рискуя. 

Сейчас, когда мир переживает острый кризис COVID-19 и хронический экологический кризис, а старые проблемы империализма и  расизма принимают новые формы, необходима новая солидарность, революционная. Она должна быть направлена на  изменение мира, вместо того чтобы довольствоваться покровительством агентам того или иного дела. Сирия, довольно маленькая страна, в  которой хозяйничают иранцы, американцы, русские, турки, их марионеточные союзники и израильтяне, а у власти остается геноцидный режим. Возможно, это и есть правильная отправная точка для переосмысления мира, переживающего сегодня кризис. 

‍

— Вы призывали к более критическому мышлению в отношении Сирии и  глобальной политики сегодня. Если мы посмотрим на политические изменения в  других странах за последние несколько лет, наряду с возвращением широкой классовой политики, определенно наблюдается рост движений, предпринимающих шаги по борьбе с превосходством белой расы и  продолжающимся наследием колониализма и империализма. Что касается реальной связи между борьбой, то мы видим постепенное возобновление связей между движениями солидарности чернокожих, коренного населения и мигрантов, а также движением солидарности с Палестиной, и это лишь один пример. Что вы думаете об этих событиях и о потенциале для создания более сильных сетей солидарности в целом? 

‍

— Уже много лет о Сирии говорят, что «там все сложно». И там действительно сложно. Но это должно быть призывом лучше разбираться в ситуации, оспаривать старые упрощенные подходы, а не поводом для разобщения и апатии, как это было до сих пор. 

Сложная ситуация в Сирии обусловлена тем, что страна оккупирована пятью различными державами, а также тем, что гражданская война перетекает там в  соседние страны, такие как Ливан, Ирак и Турция. Кроме того, сторонние наблюдатели совершают ошибку, рассматривая нашу борьбу с точки зрения «войны с террором», которая (неправильно) диагностируется как главное политическое зло в мире. Боюсь, что наш кризис еще сложнее, и он будет продолжаться еще многие десятилетия. 

Учитывая, что буквально весь мир сейчас представлен в Сирии, а сирийцы разбросаны по всему миру, я думаю, что мы должны думать о  Сирии глобально. С  момента гнусной химической сделки между Россией и США, а затем ядерной сделки с  Ираном, от которой обе империалистические силы, Запад и Иран, что-то получили, — сирийцы были лишь одной из статей платежного баланса. Так что, говоря о Сирии, мы говорим о мире в его нынешней форме. 

Что касается глобальной политики, то, похоже, самые высокие амбиции многих на Западе, в том числе и левых, — это вернуть старые добрые времена иранской ядерной сделки после того, как Трамп вывел США из нее. Когда выбор стоит между Трампом или Байденом, это показывает, насколько жалок мир, в котором мы живем. Аксиома Маргарет Тэтчер TINA («Альтернативы нет») применима в нашу эпоху как никогда. Если раньше это был лозунг зарождающегося неолиберализма в мире политических и идеологических конфликтов, сегодня он просто повсеместен. 

Нигилистическое неприятие мира, которое достигает своего апогея в исламистской версии террора, рождается в  среде, где господствует эта TINA-догма. Я не предлагаю всеобъемлющего причинно-следственного объяснения, но обычно никто не рассматривает контекст, в котором утверждается такой нигилизм. И так удобно искать истоки террора только в политике сильных мира сего, представляя его как нечто, исходящее от  слабых — от их невежества, религии или фанатизма. 

Это оправдывает и генократический поворот, который принимает форму белого превосходства, или хиндутвы в Индии Моди, или токсичной смеси русского национализма и христианского православия в путинской России, или столь же токсичной смеси персидского национализма и шиитского ислама в Иране, или Израиля как чисто еврейского государства, или самого суннитского исламизма с его собственной смесью империалистического воображения и нарратива жертвы. 

Я считаю, что мы являемся свидетелями замены идеи демоса (гражданства) идеей геноса (расы или рода). Ближний Восток во многом был авангардом или испытательным полигоном для этой формы политики, но все чаще мы видим ее повсюду. 

В мире, лишенном прошлых идеологических битв — по сути, в мире после холодной войны — терроризм стал универсальным «политическим злом», причем таким, что полностью затушевывает или даже вознаграждает государственное насилие, совершаемое во  имя подавления террора. Это справедливо даже тогда, когда это насилие достигает масштабов геноцида. 

Когда государство убивает своих подданных, это естественный порядок вещей, это то, чего от него ждут. Когда его подданные подражают этим убийствам, это называется «террор». Нас призывают просто признать, что корни терроризма — в какой-то культурологической линии присущего фанатизма или недовольства. Я считаю, что главным политическим злом и логическим завершением этой эпохи является геноцид, то, что приоритет «войны с террором» скрывает и даже облегчает, особенно в отношении мусульман. Мир выглядит совершенно по-разному в зависимости от нашего диагноза главного политического зла. 

Что касается продвижения палестинского дела в США, то я не уверен, насколько оно вписывается в парадигму (неолиберальной) солидарности и политики идентичности или вырывается из ее рамок. Очень важно, чтобы эти достижения открывали революционные горизонты, чтобы политический пролетариат на  Ближнем Востоке, палестинцы, сирийцы, египтяне, иракцы и так далее, вырвался из народной тюрьмы, которой стал сам Ближний Восток. Здесь полезнее думать о Ближнем Востоке не как о географическом регионе, а как о системе, в которой США и Израиль, а теперь и Россия, выступают реальной суверенной властью. 

Мы, жители этого региона, также по сути становимся религиозным «пролетариатом». Да, мы еще способны совершить революцию в нашей мысли и  культуре и, надеюсь, порвать с политикой идентичности. Однако сейчас весь этот потенциал направлен на  религиозную «пролетаризацию». Я  утверждаю, что приводит к этому именно наша политическая пролетаризация — единственная возможность для какой-либо, пусть даже нигилистической самостоятельности остается только в религиозной сфере. 

Культуралистский нарратив исходит из  этого явления религиозного фанатизма и  эссенциализирует его — в  итоге мы получаем нарратив «столкновения цивилизаций», который утверждает, что политика в таком сценарии невозможна. Я утверждаю, что все обстоит с точностью до наоборот. Отрицание политической субъектности — это то, что приводит к отчаянной исламистской парадигме в том смысле, в котором мы знаем ее сегодня. Именно ее мы и должны подорвать. А это полностью противоречит интересам тех, кому выгоден Ближний Восток в его нынешнем виде. 

‍

— Какими вы видите основные задачи сирийцев в их борьбе внутри страны и за рубежом? С точки зрения солидарности, как люди могут участвовать в решении сирийского вопроса таким образом, чтобы быть более ответственными в будущем? 

— Есть плохой способ думать о  Сирии: продолжать говорить о  Башаре и его режиме, о формальной коррумпированной и неумелой оппозиции и ограничивать наш анализ внутренней динамикой. Лучший способ думать о Сирии — это встраивать ее в мир, который уже есть в стране, и находить способы встраивать наш анализ и нашу борьбу в анализ и борьбу наших партнеров в мире. Сирия — это не отдельная планета, это микрокосм, а мир TINA — это макро-Сирия. 

Независимо от того, считаем ли мы перемещение примерно 30 процентов населения, живущего за пределами Сирии, потерей для страны или победой в бегстве от геноцидного режима, свобода — учиться, не учиться и меняться — все еще есть. Я не игнорирую проблемы беженцев, но для некоторых из  нас, по крайней мере, есть возможность «изгнания», понятия, схожего с  тем, что я назвал «заключением»: превратить тюрьму в дом, в место для освобождения, жить в тюрьме так, как будто это ваше любимое место в мире. Под этим «освобождением» я подразумеваю изъятие выгоды из того, что вы находитесь «вне» контроля режима. Это уже кое-что на будущее. 

Когда смотришь на сирийскую реальность, она вселяет в тебя глубокое отчаяние. Но когда ставишь надежду в  приоритет, начинаешь думать, представлять и действовать по-другому. Я не могу игнорировать сокрушительную реальность, но я предпочитаю начинать с надежды: делать вещи так, чтобы надежда жила.