Военная экология и российская машина войны

Согласно Петеру Слотердайку, война перешла от классической модели к современной — он называет ее «атмотерроризмом» — когда военные перестали полагаться на прямой обмен вооруженными ударами и вместо этого начали атаковать условия окружающей среды, которые делают жизнь врага возможной (1). Этот сдвиг впервые стал заметным во время Первой мировой войны с появлением химического оружия. «Атмосферная» логика войны достигла своей крайней и глобально значимой формы во время холодной войны, когда развитие ядерного оружия сделало тотальное уничтожение реализуемым. В течение ХХ века игнорировать катастрофические последствия атомных взрывов, химических и биологических веществ, а также значительный углеродный след военной деятельности стало невозможно.

Экология возникла как научное направление, изучающее взаимоотношения между живыми организмами и окружающей средой, и получила широкое распространение в период экологических движений 1960-х и 1970-х годов. В общественном дискурсе экология стала ассоциироваться с защитой природного мира от разрушительной деятельности человека, в том числе от военной деятельности. Во всей Европе экологические группы участвовали в антивоенных кампаниях, выступая против испытаний и развертывания ядерного оружия, а также против расширения военно-промышленного комплекса. В качестве примеров можно вспомнить протесты против французских ядерных испытаний в Тихом океане, противостояние в Ларзаке, сотрудничество датского антиядерного движения с пацифистскими организациями и выступления голландского межцерковного Совета Мира (Interkerkelijk Vredesberaad) против нейтронной бомбы. К началу 80-х годов этот альянс антивоенных и экологических движений укоренился также в Великобритании и Западной Германии, где возникающие партии Зеленых связывали экологические требования с противодействием ядерной инфраструктуре НАТО.

На этом фоне термин «военная экология» кажется оксюмороном. Этот термин возник исторически в ответ на экспоненциальный рост разрушения окружающей среды, сопровождающий масштабы и технологическую сложность современной войны. Вооруженные силы разных стран разработали свои собственные отрасли военной экологии, которые были официально уполномочены оценивать воздействие военных операций на окружающую среду, смягчать потенциальный ущерб и устранять уже нанесенный вред. На бумаге военные экологи кажутся «хорошими парнями» в вооруженных силах. Однако на практике эти обязательства часто противоречат реалиям военной стратегии и оккупации.

Возникает вопрос: действительно ли попытки «озеленить» войну значительно смягчают ее разрушительное воздействие на окружающую среду, или же они служат идеологическим и техническим инвентарем милитаризма и колониальной политики? Мы проследим эволюцию военной экологии от холодной войны до наших дней и обсудим ее возможную роль в современных Вооруженных силах России и полномасштабном вторжении в Украину.

Атмосфера холодной войны

Холодная война тесно связала экологию, науку и милитаризм, подчинив природный мир логике тотальной войны и национальной безопасности. По обе стороны железного занавеса окружающая среда стала полем битвы идеологии и технонаучных интервенций. В Соединенных Штатах послевоенное расширение военно-промышленного и научного комплекса заложило институциональные основы современной экологической науки. Океанография, метеорология и экология процветали под покровительством военных, поскольку вооруженные силы заказывали исследования климата, радиации и планетных систем для моделирования глобального поля битвы потенциальной ядерной войны (2). Проекты, предназначенные для измерения геофизической и биологической уязвимости Земли в условиях тотального уничтожения, парадоксальным образом стали интеллектуальной почвой, на которой позже возникли системная экология и глобальное экологическое сознание. В какой-то степени экология экосистем была «артефактом Манхэттенского проекта», наукой об энергетических потоках, обратной связи и контроле, вытекающей из кибернетики и термодинамики, направленной на моделирование саморегулирующихся систем как в природе, так и в машинах (3). Мировоззрение, одержимое манипулированием окружающей средой и управлением уязвимостью, разрушило различия между экологическими данными и военными исследованиями.

В СССР разрушение окружающей среды военно-промышленным комплексом было колоссальным и затрагивало все экосистемы и секторы, связанные с обороной — некоторые историки описывают его как «экоцид» (4). Большинство специалистов считают, что 30–40 % советского промышленного производства было направлено на нужды военных (5). Если Министерству обороны для достижения своих целей требовались меры, разрушительные для окружающей среды, они оправдывались «стратегическими интересами страны» и не подлежали обсуждению даже в Совете министров (6). При этом загрязнение окружающей среды вооруженными силами было настолько же секретной информацией, как и большинство программ по разработке оружия. 

В то же время экологическая риторика часто использовалась в идеологических целях. Советские чиновники представляли загрязнение окружающей среды признаком западного упадка, даже несмотря на то, что их собственные промышленные и военные проекты разрушали экосистемы. В эпоху Брежнева экологическое законодательство и политика по охране природы — расширение заповедников и создание экологических комиссий — использовались в качестве доказательства прогресса социализма и статуса глобального лидера. При этом эти меры оставались подчиненными требованиям промышленности и военного паритета (5). Соперничество в ходе холодной войны распространилось и на экологическую дипломатию: советские представители связывали экологическую защиту с разоружением на форумах ООН, а пропаганда использовала риторику экологической катастрофы против Запада, обвиняя Соединенные Штаты в ведении биологической войны и распространении эпидемий.

Советская система преуспела в подготовке огромного числа инженеров: к 1991 году в СССР проживала треть всех инженеров мира и четверть всех физиков, однако экологическое образование практически не было развито (7). Лишь несколько должностных лиц были назначены для контроля за охраной природы в армии. В соответствии с постановлением ЦК КПСС и СМ СССР «о дополнительных мерах по усилению охраны природы и улучшению природных ресурсов», в 1980 году был издан приказ Министра обороны СССР № 156 «О дополнительных мерах по усилению охраны природы и улучшению использования природных ресурсов». На основании этого приказа и была сформирована Инспекция по охране окружающей среды в составе Главного квартирно-эксплуатационного управления Министерства обороны. Однако даже несмотря на давление со стороны министра обороны, во многих подразделениях не было экологических инспекторов, созданные в 1987 году инспекции потеряли половину персонала, а остальные сотрудники были переведены на другие должности (4). 

В 1988 году подполковник Юрий Сорокин (начальник службы Инспекции охраны природной среды Министерства обороны СССР) осторожно сообщил в малоизвестном военном журнале: «В наших [военных] методах охраны окружающей среды столько недостатков, что мы просто не можем молчать об этом». Он упомянул лесные пожары, неконтролируемый сброс мусора и утечку нефтяных отходов в водоснабжение гарнизонных городов, а также добавил, что установка устройств контроля выбросов на военных автомобилях, грузовиках и бронетехнике продвигается медленно. Несмотря на то, что инспекторы прилагали много сил, чтобы подтолкнуть командиров к проведению мероприятий по очистке баз и просвещению личного состава, говорить об улучшении ситуации было «слишком рано» (4). По словам Сорокина: основной проблемой было устойчивое убеждение, что охрана окружающей среды имеет второстепенное значение и что нарушения не влекут за собой серьезных последствий.

На протяжении всего позднесоветского периода вооруженные силы оставались одним из основных, но в значительной степени скрытых источников экологического ущерба: от рутинного сброса отходов до катастрофических ядерных аварий. Информация появлялась лишь фрагментарно. О громких катастрофах широко сообщалось, но вооруженные силы редко признавали ответственность за них, что усугубляло недоверие общественности. Активисты, журналисты и ученые, такие как Алексей Яблоков, раскрывали факты замалчивания информации, роста заболеваемости раком в затронутых регионах и долгосрочных последствий деятельности на таких объектах, как Байконур и озеро Карачай. Несмотря на периодические протесты, судебные иски и требования провести работы по ликвидации последствий, военные ведомства последовательно уклонялись от ответственности, скрывая большую часть экологического ущерба от надзора и подотчетности.

В конечном итоге, и сама советская армия пострадала от разрушения окружающей среды, которое она спровоцировала. Например, накопившееся ухудшение экологической обстановки напрямую повлияло на снижение боеспособности. К 1990 году менее половины советских мужчин призывного возраста были пригодны к военной службе. Многие молодые люди в промышленных регионах, страдающих от токсичного загрязнения (таких как Челябинск и Краснодар), были признаны непригодными к военной службе из-за плохого здоровья. Солдаты заболевали из-за плохого состояния казарм и антисанитарии в военных гарнизонах (4). В результате к моменту распада Советского Союза вооруженные силы подвергались критике не только из-за растущей экологической обеспокоенности и активизма в период политики гласности и реакции на аварию на Чернобыльской АЭС (8), но и из-за внутренних проблем, связанных с недостаточной защитой собственных военнослужащих и будущих солдат. Именно поэтому одной из главных целей военной экологии и созданных для ее обеспечения структур была защита личного состава от экологического ущерба, наносимого самими вооруженными силами. 

Военная экология в России

После распада СССР военная экология была воссоздана вместе с новыми Вооруженными Силами России. В 1992 году бывшая Инспекция по охране окружающей среды была преобразована в Управление экологии и специальных средств защиты МО РФ, которое первоначально возглавлял полковник Сергей Григоров — человек, чья карьера охватывала Афганистан, ликвидацию последствий Чернобыльской аварии и международную работу в Антарктике. С 1997 года он возглавлял Управление экологической безопасности, курируя уничтожение запасов химического оружия. Его последующие назначения  в Федеральную службу по техническому и экспортному контролю, а позже — на роль советника президента отражают более широкий сдвиг в приоритетах военной сферы России: от экологической и химической безопасности к защите информации и кибербезопасности.

Судьба военной экологии раскачивалась как маятник: периоды расширения или спада имели мало общего с экологическими потребностями и были связаны с изменением политической воли и административной реструктуризацией. Краткий период в конце 1990-х годов, когда Экологическая служба подчинялась непосредственно министру обороны, свидетельствовал о потенциальной институциональной автономии. Однако вскоре она стала подчиняться начальнику Тыла. Роспуск Государственного комитета по охране окружающей среды в 2000 году ослабил гражданский надзор, а внутренние военные реформы 2008–2014 годов привели к сокращению примерно 80% экологического персонала вооруженных сил. В 2020 указ президента вновь консолидировал экологические функции в рамках Министерства обороны, но без изменения базовой иерархии. 

Сегодня в число постоянных обязанностей входит составление нормативных документов, проведение экологической экспертизы военных объектов и мониторинг выбросов из котельных гарнизонов, которые составляют до 70–80 % местного загрязнения воздуха. Военные академии даже используют специальные учебники по военной экологии для подготовки персонала. В официальных документах указано, что экологические требования должны соблюдаться только в той мере, в какой они не мешают достижению основной задачи: нанесению максимальных потерь противнику. Такая формулировка превращает экологическую безопасность в условную рекомендацию, а не в обязательную норму. Она действует только в том случае, когда не мешает достижению боевых целей, когда на нее направлено внимание политиков или когда накопленный ущерб начинает мешать деятельности самой армии.

В результате военная экология работает почти исключительно в реактивном режиме. Вместо систематической профилактики служба занимается устранением долгосрочных последствий военной истории: загрязнением нефтью, которое длится уже несколько десятилетий, заброшенными аэродромами и полигонами, хранилищами отработанного ядерного топлива, загрязненными водами военно-морских баз и горами металлолома на арктических островах. Как отметили глава Службы экологической безопасности Ольга Астафеева и начальник Штаба МТО Владимир Тришункин, только с 2018 года началась разработка стандартов для воинских частей в отношении допустимого воздействия на окружающую среду. В 2020 году Астафеева отметила недостаточное финансирование строительства, ремонта и реконструкции объектов экологической защиты в вооруженных силах, что не позволяло в полной мере реализовать меры по снижению негативного воздействия на окружающую среду.

Даже финансирование, выделенное в рамках федерального национального проекта «Экология» (2011–2024 гг.), которое позволило воинским частям, выполняющим экологические задачи, получить ресурсы для демонтажа химических и ядерных объектов или строительства инфраструктуры для утилизации отходов, в первую очередь направлялось на очистку и снос, а не на проактивное улучшение экологической обстановки. Некоторые предложения даже предусматривали преобразование бывших заводов по уничтожению химического оружия в мусоросжигательные заводы, что свидетельствует о том, насколько экологическая деятельность по-прежнему связана с военно-промышленным перепрофилированием.

На практике экологическая безопасность в Вооруженных силах России продолжает колебаться в зависимости от политических приоритетов и остается второстепенной по отношению к боевым задачам. Существующая система не является целостной системой экологической защиты, а представляет собой запоздалое решение проблем, которые давно вышли из-под контроля. Это свидетельствует о том, что экологический надзор за деятельностью вооруженных сил не может эффективно осуществляться изнутри. Сохраняя экологический мониторинг за завесой военной тайны, государство фактически гарантирует, что подотчетность остается внутренней административной процедурой, а не реальной гарантией экологической безопасности.

Экологическая война

Помимо постоянного загрязнения и ухудшения состояния окружающей среды в результате испытаний военного и ядерного, химического и биологического оружия, воздействие вооруженных сил во время вооруженных конфликтов является особенно разрушительным. По аналогии с идеологической манипуляциями и экологическими аргументами времен холодной войны, Российская Федерация продолжает использовать экологические и природоохранные обоснования для оправдания военной агрессии. Например, в своем интервью Алевтин Юнак, который с 2002 по 2008 год был начальником экологической безопасности, заявил, что действия российских вооруженных сил в Чечне были направлены на предотвращение значительного экологического ущерба: 

«За последние десять лет экологический терроризм охватил Северный Кавказ, в частности Чечню и Ингушетию. Известно, что военные экологи были одними из первых, кто забил тревогу и начал с ним бороться. <..> Тысячи самодельных мини-нефтеперерабатывающих заводов, построенных с нарушением существующих технических норм, работали без какого-либо надзора и контроля. Это привело к образованию огромных очагов нефтяного загрязнения. Министерство обороны приняло последовательные меры по нормализации экологической ситуации в Чечне». 

Вопреки утверждениям Юнака, экологическая ситуация в Чечне ухудшилась из-за разрушения промышленной инфраструктуры в результате российских авиаударов, преднамеренного загрязнения почвы и рек ядерными отходами из места захоронения радона, разрушения ирригационных систем и хранилищ пестицидов, а также бомбардировок лесов и ценных альпийских пастбищ. Эти события привели к резкому росту общей заболеваемости и сокращению продолжительности жизни, а в частности к росту заболеваний раком и туберкулезом среди чеченского населения.

Во время полномасштабного вторжения в Украину Россия нанесла и продолжает наносить огромный ущерб окружающей среде, что было задокументировано украинскими и международными исследователями и экозащитниками (9). Некоторые украинские исследователи, такие как Свитлана Матвиенко, считают загрязнение преднамеренным оружием войны и признаком политики вооружения окружающей среды. Российские СМИ часто изображают экологические катастрофы как неконтролируемые события, являющиеся результатом действия природных сил, а не политических решений или военной стратегии. Такая подача информации затрудняет установление ответственности и ограничивает общественный контроль. Хотя внутренняя роль экологических подразделений в процессе принятия решений остается засекреченной, их действия можно проследить в ходе двух наиболее значимых экологических кризисов войны: захвата Запорожской атомной электростанции и разрушения Каховской гидроэлектростанции.

Так, официальные отчеты подтверждают участие Войск радиологической, химической и биологической защиты в операциях с применением зажигательных и фосфорных боеприпасов в Украине, несмотря на их ответственность за контроль над воздействием военных действий на окружающую среду. Российские официальные лица прямо упомянули участие «войск экологической, химической и биологической защиты» во время штурма Запорожской АЭС. Эти войска оснащены тяжелыми огнеметными системами, в том числе ТОС-1А «Солнцепек» и ТОС-2 «Тосочка». Эти системы имеют увеличенную дальность действия и широкую зону поражения, что делает их эффективным оружием на поле боя, но также создает значительную угрозу для окружающей среды. В результате операции по захвату четыре бригады и четыре полка получили почетное звание «Гвардейские», четыре офицера были удостоены звания «Герой России», 4563 военнослужащих получили государственные или ведомственные награды, в том числе 320 орденов «За мужество». Получается, что эти «защитные» подразделения сосредоточились на наступательных задачах, включая атаки с использованием химических веществ и термобарических систем.

Структурно это отражает более глубокое противоречие: защита окружающей среды в вооруженных силах частично находится в ведении тех же ведомств, которые отвечают за применение биологического и химического оружия. Хотя войска РХБЗ призваны защищать вооруженные силы от оружия массового уничтожения и смягчать его последствия, на практике они стали одновременно и смягчителями, и производителями такого уничтожения.

​​Упоминания об «экологических войсках» также широко распространены в пропагандистской сфере, связанной с войной. С самого начала полномасштабного вторжения СМИ широко освещали заявления главы войск РХБЗ генерала Игоря Кириллова на брифингах Министерства обороны. Кириллов утверждал, что американские биолаборатории в Украине изучают вирусы, переносимые комарами, обвинил Украину в распространении птичьего гриппа в России, а позже заявил, что COVID-19 имеет искусственное американское происхождение. В октябре 2024 года он обвинил Украину в использовании западного химического оружия в Судже. За день до его смерти Служба безопасности Украины обвинила его в крупномасштабном применении запрещенных химических веществ.

В официальной риторике экологические катастрофы регулярно приписываются украинскому саботажу. В 2023 году пресс-секретарь МИД Мария Захарова обвинила Киев в разрушении Каховской ГЭС и нанесенном в результате гуманитарном и экологическом ущербе — затоплении населенных пунктов, загрязнении водотоков и массовой гибели животных. Та же самая риторика представляет Украину как недобросовестно управляющую или злонамеренно халатную в управлении опасными объектами, такими как Приднепровский химический завод, где, как утверждается, большие объемы радиоактивных отходов угрожают бассейну Днепра. В обоих случаях экологический риск перекладывается на Украину, в то время как присутствие, ответственность и действия собственных структур России по охране окружающей среды явно отсутствуют в этой истории. Эти нарративы показывают, как экологическая и биологическая риторика используется в информационной войне, стирая грань между охраной окружающей среды и оправданием военной агрессии.

Военная экология показывает, как защита окружающей среды вписывается в логику войны. Она мобилизуется, когда это полезно, игнорируется, когда это неудобно, и используется в качестве оружия, когда это стратегически эффективно. В случае с Россией экологическая риторика становится средством легитимизации агрессии, а экологические подразделения колеблются между смягчением прошлого ущерба и созданием новых форм разрушения. Вместо того чтобы предотвращать катастрофу, военная экология превращает экологический кризис в ресурс для милитаризации и колонизации.

1. Sloterdijk, P. (2009). Terror From The Air. MIT Press / Semiotext(e).
2. Hamblin, J. D. (2013). Arming Mother Nature: The birth of catastrophic environmentalism. Oxford University Press. 
3. Walker, J. (2020). More Heat Than Life: The Tangled Roots Of Ecology, Energy, And Economics. Palgrave Macmillan, 262–63.
4. Feshbach, M., & Friendly, A., Jr. (1992). Ecocide in the USSR. Basic Books.
5. Josephson, P., Dronin, N., Mnatsakanian, R., Cherp, A., Efremenko, D., & Larin, V. (2013). An Environmental History Of Russia. Cambridge University Press.
6. Komarov, B. (1980). The Destruction Of Nature In The Soviet Union. Pluto Press.
7. McNeill, J. R., & Unger, C. R. (Eds.). (2010). Environmental Histories Of The Cold War. Cambridge University Press, 23. 
8. Coumel, L., & Elie, M. (2013). A belated and tragic ecological revolution: Nature, disasters, and green activists in the Soviet Union and the post-Soviet states, 1960s–2010s. The Soviet and Post-Soviet Review, 40(2), 157–165.
9. Tsymbalyuk, D. (2025). Ecocide in Ukraine: The environmental cost of Russia's war. Polity.

‍