О моральном долге и левой теории: интервью с Богданом Кравченко

— Что побудило вас примкнуть к украинским левым в Канаде?

— Я не примыкал к украинским левым в Канаде, ведь в то время такого движения просто не существовало. Его появление в 1960-х годах стало частью более широкой политизации молодежи, которая группировалась вокруг критических идей. Меня привлекали левые взгляды, и я начал их формулировать раньше, чем другие молодые украинцы из послевоенной эмиграции, частично из-за моей несколько нетипичной политической социализации.

После войны мои родители переехали из лагерей для перемещенных лиц в Германии во Францию, а затем — в Канаду, поселившись в Монреале. Хотя моим родным языком был французский, мне пришлось обучаться в школе Протестантского школьного совета Монреаля, поскольку в Квебеке действовала конфессиональная образовательная система. Франкоязычные школы были только для католиков, а я был православным. Так что я пошел в начальную школу, где был единственным христианином в сугубо еврейском классе. Я праздновал еврейские праздники и пел вместе со всеми “Oy Chanukah oy Chanukah, a yontif a sheiner”. Живя в еврейском районе, я был «шабесгоем»: получал 25 центов за визит к ортодоксальным евреям в субботу, чтобы, например, включить телевизор, когда мужчины будут смотреть футбол, и купить им же пива. И никто не комментировал мое имя — Богдан, хоть для евреев из Восточной Европы оно имело тревожные коннотации. С раннего возраста у меня была аллергия на антисемитизм. 

После войны около 250 000 украинцев оказались в лагерях для перемещенных лиц в американской и британских зонах. Лагеря создали идеальные условия для политической мобилизации. Из-за отсутствия занятости энергия направлялась на образование, культуру, религию и политические дискуссии. ОУН Бандеры, у которой было около 5000 членов в Германии, имела кадры для агитации среди беженцев и стала доминирующей политической силой. Около 35–40 000 перемещенных лиц поселились в Канаде, преимущественно в урбанизированном южном Онтарио, меньшая часть — в Монреале. Они стали отдельной группой от 390 000 украинцев прошлых волн иммиграции, поселившихся в трех прерийных провинциях, и принадлежали к либеральной и прогрессивной политической культуре. В 1926 году первый украинец был избран в парламент — Михаил Лучкович из Альберты, выступавший против Голодомора и основавший Федерацию кооперативного содружества — социал-демократическую партию в Канаде. В свою очередь, группа Бандеры принесла в Канаду праворадикальный интегральный национализм.

Кстати, с начала войны 2022 года в Канаду переселилось около 300 000 украинцев — это самая большая волна иммиграции на сегодня. 

— С кем вы контактировали в украинском левом движении в студенческие годы?

— Небольшое украинское левое крыло сформировалось из студенческого движения и сплотилось вокруг «Діялога», выходившего с 1977 по 1987 год. Самыми важными для нас были бывшие члены группы «Вперед», возникшей как левое течение УРДП. Мы поддерживали связь с ее участниками: Всеволодом Голубничим (экономист), Иваном Майстренком (бывший боротьбист), Григорием Костюком (литературный критик), Борисом Левицким (политолог) и Романом Паладийчуком — это бизнесмен, бывший журналист и сторонник Ивана-Фаддея Митринги, который, порвав с бандеровской фракцией ОУН, выступал за этические и гуманистические ценности. Группа «Вперед» со временем официально самораспустилась и передала эстафету «Діялогу». Мы также встречались с Богданом Феденко, сыном Панаса Феденко, основателя Украинской социалистической партии, входившей в состав Социалистического интернационала. 

Я также познакомился с Ником Олейником, который когда-то был членом Украинской коммунистической группы в Канаде, но порвал с ней, чтобы поддержать оппозицию Троцкого к Сталину. Он убедил Троцкого призвать к «независимой, социалистической Украине» в своей статье 1939 года «Об украинском вопросе».

‍— Вы были одним из основателей марксистского академического журнала Critique. Как вы бы описали его цель и вклад, а также свою роль в нем?

— После учебы в Торонто я решил получать образование в Институте советских и восточноевропейских исследований при Университете Глазго. Нас было тринадцать студентов — все левого толка и критически настроенные к Советскому Союзу. 

Нам повезло учиться у профессора Хиллеля Тиктина — еврейского марксиста из Южной Африки, который, спасаясь от ареста за участие в движении против апартеида, получил стипендию на учебу в Москве. Он был убежденным антисталинистом и резко критиковал советсткую систему. Его лекции по политической экономии СССР охватывали глубокий анализ экономики и социальной структуры. Методика предусматривала постановку вопросов, которые иные подходы к изучению Советского Союза никогда не затрагивали. Он характеризовал СССР как «не-способ производства», исторически нестабильный. Советская бюрократия, по его словам, не была правящим классом в классическом понимании, подразумевающем контроль изъятия излишка, а привилегированным слоем, управляющим производством и распределением без юридической собственности. Ее власть основывалась на политическом контроле, репрессиях и подавлении рыночных механизмов, и система была неэффективной по своей сути, поскольку не имела ни капиталистической конкуренции, ни социалистической демократии. Имея эту аналитическую рамку, каждый из нас углубился в отдельные аспекты. Я — в положение рабочего класса, а затем и в национальный вопрос.

Для нашей группы было очевидно, что мы должны сделать что-то, чтобы популяризовать эту школу мысли. Кажется, именно я первым предложил создать журнал. Я переехал в Оксфорд для докторских исследований и взял на себя ответственность за подготовку первого выпуска, который мы создали почти без бюджета, в левой типографии, при поддержке друзей из нашей канадской среды, тоже переехавших из Лондона для учебы в аспирантуре. Первый номер Critique — журнала социалистической теории — вышел в 1973 году. Журнал продолжает выходить по сей день и публикуется издательством Taylor & Francis.

Интересно отметить, что 18-й выпуск Critique был полностью посвящен Роману Роздольскому — «Энгельс и “неисторические” народы: национальный вопрос в революции 1848 года», в переводе и редакции Джона-Пола Химки, члена нашего круга. Я опубликовал несколько статей в Critique под псевдонимом Голубенко, в частности «Советский рабочий класс: недовольство и оппозиция» (1973), вызвавшую определенный резонанс, ведь к тому времени никто не затрагивал этот вопрос. В статье детально описывались методы социального контроля и атомизации, которые сдерживали недовольство рабочих. Но как только это недовольство набирало формы протеста — власть сразу шла на уступки, а после того, как протестующие расходились, вмешивался КГБ и начинались аресты. В статье рассматривалось рабочее восстание в Новочеркасске 1962 году, жестоко подавленное властью. Среди других моих публикаций были «Голод в Украине 1933 года» (1986), которую многократно перепечатывали другие левые издания, в частности польский подпольный журнал, и «Перестройка и советский рабочий класс» (1990).

— Какими были ваши контакты с оппозицией или диссидентами в Советском Союзе, в том числе украинскими? Вы взаимодействовали с ними только через литературу или знали кого-то лично в то время?

— Вы должны понять контекст. Советское общество, вероятно, было наиболее атомизированным обществом в истории человечества. Государство контролировало всю экономическую деятельность, за исключением личных приусадебных участков, а все формы человеческого взаимодействия вне пределов семьи происходили под присмотром государства. Невозможно было даже организовать простой шахматный клуб без разрешения партийного органа. Мощный репрессивный аппарат и сеть информаторов обеспечивали социальный контроль. В таком контексте социальный капитал был сведен к минимуму. Страх был внутренне усвоен и исследования показывали, что рядовой советский человек мог доверять лишь узкому кругу из приблизительно шести человек. Механизмы контроля были особенно жестокими в Украине — как и наказания. Ходила пословица: «Если в Москве обрезают ногти, то в Киеве отрубают руку». По данным Украинской Хельсинкской группы, приблизительно 60–70% политзаключенных в СССР были украинцами, хотя украинцы составляли лишь 16% населения Союза. Поэтому, когда речь шла о личных контактах с диссидентами, это было сложно не только из-за того, что за иностранцами следили, но и потому что это подвергало их опасности. Я посещал Украину трижды до обретения независимости и встречал в Киеве и Львове людей с оппозиционными взглядами, которые знали известных диссидентов, — и этого было достаточно.

Мы могли читать работы диссидентов прежде всего потому, что две украинские организации смогли тайно вывезти и опубликовать самиздат с рукописями. Одна из них — «Пролог», издательская организация, основанная «двийкарями» (одна из групп ОУН), возглавляемая Львом Ребетом (позже был убит агентом НКВД). «Двийкари» возникли в 1946 году и имели связи с Украинским главным освободительным советом (УГОС) и УПА. «Пролог» публиковал сочинения украинских диссидентов. Был еще журнал «Сучасність», основанный в 1960 году Иваном Кошелевцем. «Сучасність» сыграла громадную роль как интеллектуальный, литературный и либеральный голос украинской диаспоры. Парадоксально, но ее либеральность стала возможной благодаря поддержке американского фонда, финансируемого ЦРУ, поэтому редакция не зависела от сбора средств среди послевоенной эмиграции, которая была преимущественно правоконсервативной. Другая организация — издательство «Смолоскип», издавшее больше количество диссидентских материалов, самиздата и журнала «Український Вісник» — подпольного правозащитного издания, основанного в 1970 году Вячеславом Черноволом. 

Про деятельность нашей небольшой левой группы по распространению литературы в Украине: мы наладили контакты среди украинских общин в Чехословакии, Польше и Югославии и передавали им запас литературы; наше украиноязычное издание «Діялог», которое начало выходить в 1977 году; а также разные журналы и книги, направленные на информирование оппозиционеров о событиях в Украине, в регионе и о глобальных тенденциях. Наши контакты передавали эту литературу посетителям из Украины для ознакомления, и в некоторых случаях им удавалось провозить материалы в Украину, однако это случалось редко. Если такое и происходило, то обычно это были академические тексты, актуальные для того времени, которые высоко ценились в интеллектуальных кругах, лишенных доступа к современным западным работам. 

По распоряжению судьбы первым украинским диссидентом, оказавшимся на Западе, стал Леонид Плющ, разделявший левые идеи. Математик по образованию, в 1968 году он подписал декларацию солидарности с демократическим движением в Чехословакии. В 1972 году его арестовали и заключили в психиатрическую лечебницу, где применяли к нему деструктивную медикаментозную терапию. Поддержка Плюща была широкой в левых кругах Франции и Европы, что заставило лидеров Французской и Итальянской коммунистических партий обратиться к Москве с требованием его освобождения. Он прибыл во Францию в 1976 году, а уже в 1977-м опубликовал свои мемуары «В карнавале истории», ставшие бестселлером. Он как подчеркивал демократический и прогрессивный дискурс, так и добавлял сложности и новых измерений к тому, что часто воспринималось как монолитный образ современного украинца. 

Еще одним выдающимся диссидентом — человеком титанической внутренней силы — был Данило Шумук, который провел за решеткой 42 года в общей сложности. Этот срок был признан самым долгим в истории политического заключения, зафиксированным Amnesty International. Шумука впервые арестовали еще во времена Второй Речи Посполитой — за участие в подпольной Коммунистической партии Западной Украины. Его освободили в 1939 году, когда советские войска оккупировали Западную Украину, но вскоре принудительно мобилизовали в штрафной батальон Красной армии и отправили на фронт. Там он попал в немецкий плен и был заключен в лагерь для военнопленных в Хороле, Полтавской области — печально известном нечеловеческими условиями, которые мало кто пережил. В 1943 году Шумук сбежал из плена и присоединился к Украинской повстанческой армии (УПА). Позже он вспоминал, что, хоть прекрасно понимал безнадежность борьбы одновременно против нацистов и советской власти, это был моральный долг — доказать, что украинцы оказывали сопротивление и боролись до конца. В 1945 году его схватил НКВД, и он был приговорен к смертной казни, которую затем заменили на 20 лет каторжных работ в ГУЛАГе. Его отправили в лагерь в Норильске — жестокое исправительное заведение в арктической части России. Там он сыграл одну из ведущих ролей в Норильском восстании 1953 года — крупнейшем бунте в истории советских лагерей. Освобожденный в 1956 году во время «оттепели» Хрущева, уже в следующем году Шумук опять был арестован — в этот раз за «антисоветскую пропаганду» — и осужден еще на 10 лет. Заключение завершилось в 1967 году. Однако в 1972 году, в период очередных массовых репрессий, его вновь арестовали — в этот раз за написание и распространение собственных мемуаров. Пребывая в лагерях, он организовывал голодовки, примкнул к Украинской Хельсинкской группе и на протяжении многих лет требовал разрешения эмигрировать в Канаду, где жили его родственники. Благодаря усилиям Amnesty International, украинской диаспоры и правительственным обращениям Канады, его освободили в 1987 году, и он поселился в Канаде — именно там мы с ним и встретились. КИУ издал его мемуары на английском языке под названием “Life Sentence: Memoirs of a Ukrainian Political Prisoner”.

Данило Шумук был незаурядной фигурой: человек, глубоко ценивший социальную справедливость, достоинство рабочих и солидарность общества. Он был непримиримым противником авторитаризма, руководствовался высоким моральным долгом и личной ответственностью и оставался верным украинским гражданским (civic) националистом. В 2002 году он вернулся в Украину, умер в 2004 и был похоронен в Покровске, Донецкой области, которая, будем надеяться, останется под украинским контролем.

После переезда в Украину в январе 1991 году я имел возможность встречаться и работать с несколькими политзаключенными, которые перешли к ролям политических лидеров и общественных активистов. Не буду вдаваться в подробности, ограничившись наблюдением, что такие качества, как бескомпромиссная преданность собственным убеждениям (достойные восторга и даже необходимые во время тюремного заточения) не всегда были полезны в период после обретения независимости, когда успех в значительной степени зависел от способности строить широкие коалиции. Неспособность объединять широкие патриотические силы стала одной из причин разочаровывающего результата Черновола в первом туре президентских выборов 1991 года. А после 1991 года внутренние конфликты привели к распаду Руха. В этом контексте я особенно ценил Михайло Горыня, который благодаря своим спокойным, четким рассуждениям и принципиальному прагматизму был эффективным творцом коалиций. 

О моральном долге и левой теории: интервью с Богданом Кравченко

— Расскажите о вашем взаимодействии с европейскими левыми?

— Растущее влияние Critique открыло новые возможности. Когда я переехал в Оксфорд, аресты 1972 года подтолкнули меня к написанию статей для левых журналов в Великобритании. А когда в 1973 году я переехал во Францию, это стало толчком к публикациям на европейском континенте. Я написал десятки статей для левых журналов и газет в семи странах. На протяжении определенного времени у меня была еженедельная колонка в датской газете. Также я был постоянным автором левых изданий в Чехословакии и Польше. Суть в том, что если вы хотите влиять на то, как мыслят европейские левые, следует писать для тех изданий, которые они читают.

Надо помнить, что в 1970-х годах, особенно во Франции и Италии, влияние Коммунистической партии на формирование представлений об СССР выходило далеко за пределы ее членов. Значительную роль также играли антиамериканские настроения в Европе. Подпитанные войной во Вьетнаме и поддержкой США авторитарных режимов по всему миру, они порождали убеждение, что Советский Союз — это меньшее зло. Но одновременно чувствовался скрытый расистский подтекст. Помню разговор с французским симпатизантом коммунистов, который сказал: «В СССР демократия невозможна. Они же славяне — привыкли к плетям, покорность у них  в крови. Не то что мы, европейцы». Много кто был готов признать, что советскую систему надо реформировать, но любую мысль о том, что она подлежала реформации и требует свержения, воспринимали крайне враждебно. И тут статьи, которые популяризировали позицию Critique касательно нежизнеспособности советского строя и его неминуемого краха, сыграли ключевую роль в смене парадигмы мышления. 

Конечно, ситуация сегодня совсем иная. Большинство левых сил (кроме ортодоксальных коммунистов и некоторых сегментов популистской левой) поддерживают Украину. Я видел публикации украинских авторов в  левых медиа, однако преимущественно в англоязычных изданиях. А с учетом консолидации Европы и ее важной роли в поддержке Украины крайне важно, чтобы похожие статьи начали появляться и на других европейских языках. 

— Каково ваше мнение о левых в диаспоре сегодня и их отношениях с Украиной?

— Украинские левые как организованная группа, такая как «Діялог», больше не существуют. Сам «Діялог» прекратил деятельность, а его наследие ныне сохраняется в архиве Университета Манитобы благодаря Мирославу Шкандрию, профессору этого университета и бывшему редактору «Діялога». Тем не менее отдельные его участники, прежде всего Марко Бойцун, сыграли ключевую роль в формировании левой платформы для деятельности в отношении Украины, основав Британскую кампанию солидарности с Украиной (Ukraine Solidarity Campaign). Кампанию, которую поддерживают члены Лейбористской партии и профсоюзные активисты, координирует Комитет, в состав которого входят представители новой волны украинской эмиграции — Таня Выговски (председатель) и Юлия Юрченко, а также Мик Антонив — представитель послевоенного поколения украинской диаспоры. Антонив, который ранее был связан с «Діялогом», был депутатом Национальной ассамблеи Уэльса и сыграл важную роль в организации поездок валлийских шахтеров с гуманитарной помощью в Украину. Крис Форд, один из ключевых организаторов Кампании, также является автором публикаций об истории боротьбистов и укапистов. Следует добавить, что до начала кампании существовало издание “Labour Focus on Eastern Europe”, которое прекратило выходить в 2004 году. Его основали Питер Гован и Галя Ковальская, член «Діялога». Это издание привлекло внимание британских левых к украинским вопросам.

Я не могу припомнить ничего подобного Кампании солидарности в других странах. Есть отдельные голоса левых украинцев — например, Таня Выговская, член Сената штата Вермонт, родного штата Берни Сандерса, которая активно выступает в поддержку Украины. Как и сам Сандерс — человек непоколебимых принципов, — представляющий Вермонт в Сенате США. Украинский вопрос является глобальным и служит лакмусовой бумажкой для определения морального компаса той или иной группы. В 2022 году, когда несколько сотен тысяч человек приняли участие в маршах против российского вторжения в Украину, это стало четким сигналом о широкой поддержке среди обычных людей. В Канаде Украину поддерживают представители всех политических сил. В то же время некоторые сегменты крайне левого крыла и часть академической среды рассматривают этот конфликт как прокси-войну, которую следует решать дипломатическим путем, — что, как оказалось, перекликается с позицией Трампа. В более широком смысле украинская диаспора в Канаде и других странах изменилась из-за смены поколений. В целом она придерживается либеральных взглядов, тогда как интегрально-националистическое течение оказалось маргинализированным. Назначение Христи Фриланд на должность министра иностранных дел, а затем и вице-премьер-министра вдохнуло новую жизнь в украинское сообщество. Для нас, левых, она была знакома еще с детства. Ее мать, Галина — известная феминистка — основала жилищный кооператив «Громада», а позже и Украинский правовой фонд в Киеве.

В целом я считаю, что в контексте нынешней повестки дня по поддержке Украины в ее борьбе против России левым в западных странах не нужно выполнять никакой отдельной задачи, кроме как усиливать общие усилия мейнстрима и выполнять изнурительную работу по противодействию тем представителям левых, которые не поддерживают Украину. В то же время существует потенциально важная роль в поддержке усилий внутри самой Украины, направленных на крайне необходимые далеко идущие реформы. Однако сегодня голос левых в Украине в этом направлении почти не слышен — и его необходимо усилить.

— Что вы думаете о современной украинской левой? Какие проблемы и вызовы видите?

— Я впервые узнал об украинских левых благодаря Марко Бойцуну. В 2024 году Захар Попович познакомил меня ближе с современной украинской левой, и через него я прочитал несколько лекций для участников «Прямого действия», которые интересовались моим опытом студенческого организаторства и синдикалистской идеологией студенческого движения Квебека. В 2025 году я посетил конференцию «Социального руха», в которой участвовали профсоюзные деятели и некоторые представители правительства. Мероприятие было посвящено вопросу надбавок за работу в опасных условиях для работников критически важных отраслей. Меня как своего рода «исторический артефакт» пригласили выступить с приветственным словом. Больше всего, по-видимому, откликнулась мысль о том, что забота о благополучии трудящихся принадлежит к давней украинской традиции — от Шевченко и далее социальная идея всегда находилась в центре национальной.

Я не сознавал, что «Социальный рух» является политической партией, и задумывался над их стратегией расширения базы поддержки. Казалось, что организация действует как гибрид движения и партии: с одной стороны, она организует дискуссионные платформы и налаживает связи с профсоюзами. Но для расширения самой партии обычно требуется более широкая коммуникационная стратегия, четкие адвокационные цели по приоритетным вопросам и, что особенно важно, электоральное присутствие. Организованные украинские левые крайне малочисленны. После прекращения выхода издания «Політична критика» единственным левым журналом остается «Спiльне». Cedos выполняет содержательную работу в сферах социального и пространственного развития. Интеллектуальный и политический вакуум, который при этом остается, является огромным.

Значительная часть исследований, производимых левой мыслью, сосредоточена на критике неолиберализма — указывая на хищнические элиты, рост неравенства и разрушение общественных благ — и часто не доходит до практических решений. В то же время глубокие социальные сдвиги, вызванные войной, экономическим давлением, централизацией власти, всеобъемлющей коррупцией и высокими ставками послевоенного восстановления, создали неоспоримый общественный запрос на новые идеи о справедливости, благополучии и коллективной цели. Образовавшийся вакуум существует наряду с четким, хотя и не всегда прямо сформулированным, спросом на социально ориентированные альтернативы.

— Какой была ваша мотивация переехать в Украину после распада Советского Союза? Вы хотели принять участие в строительстве новой Украины?

— Я приехал в Украину в январе 1991 года. Начиная с 1987 года я ежегодно посещал Украину, был убежден, что она обретет независимость, и спланировал свой академический отпуск так, чтобы стать свидетелем этого исторического момента. 

Украина столкнулась с чрезвычайно сложной повесткой реформ, имея правительство, которое не обладало ни способностью, ни четким видением того, что именно следует делать — и как эти реформы внедрять. Во времена СССР все ключевые политические и административные функции были сосредоточены в Москве, а остаточные полномочия принадлежали Коммунистической партии Украины, которая просто передавала указания правительству. Институциональная структура государства была поразительно неполной. Размеры центрального аппарата исполнительной власти были поразительно малыми: около 12 000 государственных служащих в органах центральной власти в стране с населением 50 миллионов человек — по сравнению с 60 000 в Греции, где проживало всего 10 миллионов. Верхушку государственных ведомств составляли специалисты с техническим образованием — 75 %; лишь 8 % имели экономическое образование (советского образца), и только 3 % — юридическое. Как институция государственная служба не существовала, как и само понятие «публичное управление». И потребовалось немало времени, прежде чем в лексиконе появился даже термин «публичная политика».

Я посвятил 15 лет развитию системы государственного управления и формированию функции государственной политики в органах власти. В середине 1991 года, после того как я написал аналитическую записку о приоритетных шагах в государственном строительстве, Леонид Кравчук поддержал мое предложение о создании Института государственного управления и местного самоуправления при Кабинете Министров. Учреждение было открыто весной 1992 года. Я стал его первым директором. Институт был создан по образцу французской Национальной школы администрации (École nationale d’administration) и стал платформой для ряда других инициатив. В 1993 году был принят Закон о государственной службе, и Украина стала первой страной среди бывших республик СССР, которая сделала этот шаг. В 1995 году, после того как Кучма стал Президентом, Институт был реорганизован в Академию государственного управления при Президенте Украины. Я занял должность проректора и директора новосозданного Центра по изучению административной реформы. Мы начали работу над развитием государственной политики как правительственной парадигмы, что воплотилось в принятии Регламента Кабинета Министров, которым предусматривалось, что все документы, подаваемые на рассмотрение правительства, должны быть оформлены в формате политического анализа. В конце 1999 года, после назначения Виктора Ющенко премьер-министром, мы представили ему план более комплексной административной реформы.

В 1992 году мы вместе с Соломией Павлычко основали издательство «Основи», которое сыграло ключевую роль в развитии понимания экономики, государственной политики и государственного управления в Украине, опубликовав десятки важных книг. В то время Украина была заполнена консультантами, которые предлагали «готовые решения» и демонстрировали презентации PowerPoint, часто без более глубокого погружения в контекст. Мне удалось убедить доноров поддержать перевод фундаментальных трудов, чтобы украинцы могли получить детальное, системное понимание различных областей знаний, а также сформировать и развить украинскую терминологию в этих сферах. В 2003 году мы издали «Англо-украинский глоссарий терминов и понятий по анализу государственной политики и экономики» Александра Килиевича, который отметил, что благодаря деятельности «Основ» в украинский язык было введено более 1500 новых терминов. В целом издательство опубликовало более 300 наименований.

В 2021 году была ликвидирована Национальная академия государственного управления при Президенте Украины вместе с ее региональными филиалами. В результате Украина осталась единственной страной в Европе без национального учреждения, специально посвященного профессиональной подготовке государственных служащих. После реформы 2021 года ключевые функции Академии были переданы университетам, где преподаватели часто не имеют достаточного практического опыта работы в органах власти. В результате именно тогда, когда Украина сталкивается с беспрецедентными вызовами — в частности, в сфере евроинтеграции, — государство утратило главный инструмент системной подготовки специалистов к выполнению таких сложных задач.

Похожая ситуация и в сфере формирования государственной политики. В демократических системах прозрачный и обязательный процесс консультаций с заинтересованными сторонами — это краеугольный камень хорошего управления, обеспечивающий участие гражданского общества. Вместо этого сегодня процесс принятия решений становится все более непрозрачным. Складывается впечатление, что мы снова пересматриваем тот же фильм: возвращение к практикам прошлого, где не хватает открытости и инклюзивности, вместо движения вперед.

— В этом году издательство «Основи» переиздает вашу книгу «Социальные изменения и национальное сознание в Украине ХХ века». Как бы вы охарактеризовали свой подход к украинской истории в этой работе и какое значение, по вашему мнению, она имеет для современной украинской аудитории?

— Я затрагивал вопросы, ответы на которые требовали междисциплинарного подхода. В определенном смысле эта работа является социальной и экономической историей, а также исторической политической экономией Украины и полностью относится к области постколониальных исследований. Она начинается с описания Украины на пороге революции 1917 года и заканчивается 1972 годом — годом, когда Пётр Шелест был отстранен от должности за «националистический уклон». Книга предлагает материальное объяснение формирования национальной идентичности и стремления к независимости. В работе применяется социоструктуралистский подход, который исследует, как изменения в крупномасштабных социальных структурах формируют национальную идентичность и коллективное поведение. Представлен подробный анализ изменений в демографии, урбанизации, формировании классов, экономике (в частности, ее географическом измерении) и ключевых институтах, таких как образование и пресса. Особое внимание уделено формированию элиты — партии, а также влиянию московской политики на развитие страны. Кроме того, рассматривается природа агентности интеллигенции, а в контексте революции — решающая роль массовых движений, в частности крестьянского движения, в рождении нации.

Что касается актуальности темы, отмечу, что в апреле этого года я преподавал курс «Нациестроительство и государственное строительство в Украине в XX веке: исторические, политические и экономические перспективы» на кафедре политологии Национального университета «Киево-Могилянская академия». Студентам он показался интересным, поскольку они никогда ранее не проходили курсов по социальной или экономической истории — ни в школе, ни в университете — и имели немного знаний по этой теме. Они лучше ориентировались в истории политической мысли, чем в истории общества. Их понимание советского периода было довольно поверхностным. В отличие от своих предшественников, ментальная карта современного поколения определяется первоочередностью эпохальных событий: Майдана и войны. Однако в то же время их интересуют колониальные исследования и деколонизация — модные направления, которые в своей основе предполагают знание истории. Именно здесь книга является актуальной.

Начнем с российского империализма. С конца XV века Россия функционировала как патримониальное государство — система, в которой правитель обладал неограниченной личной властью, рассматривая страну как частную собственность и стирая границу между общественным и частным интересом. Такой патримониальный контроль сдерживал формирование независимых экономических классов, тогда как государство монополизировало экономику с целью изъятия ресурсов. Эти ресурсы преимущественно направлялись на финансирование огромного военного и полицейского аппарата, предназначенного для социального контроля и имперской экспансии.

Тем временем производительность сельского хозяйства не улучшалась между XV и XIX веками. Из-за застоя сельскохозяйственной продуктивности в этот период Россия оказалась неспособной к интенсивному экономическому развитию. В результате она сделала ставку на экстенсивное территориальное завоевание и масштабную колонизацию как основной двигатель роста.

Украина же после революции 1648 года и создания Казацкой Гетманщины развивалась иным путем. Гетманщина была корпоративным социальным образованием — подобным европейским государствам XVII века, но более эгалитарным. Крепостное право было отменено, а ярко выраженный класс купцов и ремесленников, организованный в цехи, процветал наряду с растущей городской автономией и культурным развитием. Этот прогресс поддерживался благодаря свободной торговле с Европой. Чтобы проиллюстрировать масштаб: только в 1710 году через Витебск прошло украинских товаров на сумму более одного миллиона рублей. Для сравнения: весь государственный доход Российской империи в 1708 году составлял лишь 3,4 миллиона рублей.

Уничтожение Российской империей Гетманщины было не просто политической аннексией. Это был систематический демонтаж альтернативного социального устройства. Империя ликвидировала автономные украинские институты, уничтожила экономические классы и ввела крепостное право в его наиболее жесткой форме (панщина), чтобы обеспечить рабочую силу для имений, подаренных российским дворянам. Это сопровождалось масштабной политикой переселения. Последствия были глубокими и уникальными в европейском контексте: уровень урбанизации в Украине в XVIII веке был выше, чем в конце XIX века; украинцы, которые ранее составляли большинство в городах, превратились в меньшинство, а уровень грамотности снизился. Таким образом, российский колониализм в Украине был чем-то большим, чем просто иностранное господство. Он представлял собой столкновение двух принципиально разных социальных систем. Победа российского патримониализма привела к экономическому упадку, деурбанизации и систематической маргинализации титульной нации.

Принудительное включение Украины в состав Советского Союза стало катастрофой. Совокупные потери — включая большевистский захват власти (1917–1919), первый искусственный голод 1921–1922 годов, принудительную коллективизацию, Голодомор, политические чистки 1930-х годов и 6,8 миллиона погибших во время Второй мировой войны — были ошеломляющими. По оценкам российского диссидента-демографа Сергея Максимова, эти события унесли жизни более половины мужского и четверти женского населения Украины. Такой масштаб демографических потерь является беспрецедентным в истории Европы. Именно поэтому еще более поразительным является то, что украинское общество сохранило силу для национального самоутверждения в послевоенный период.

Концепция внутреннего колониализма очень полезна для объяснения событий в послевоенной Украине. Страна была частью единого государства, в котором ее экономика играла инструментальную роль, с приоритетом в секторах, приносивших пользу России. Ее экономика строго контролировалась Москвой, а это политико-экономическое доминирование сопровождалось масштабным притоком россиян в Украину, которые занимали ведущие высокостатусные должности. Одновременно усиливалась русификация, чтобы скрыть и легитимировать эту демографическую стратификацию. В результате украинцы были сосредоточены на нижних ступенях социальной иерархии, что привело к формированию своеобразного «культурного разделения труда», когда социальная стратификация основывалась на заметных культурных различиях. Как и следовало ожидать, украинцы, как дискриминированная группа, реактивно начали утверждать свою культуру и национальную идентичность как средство обретения большего контроля над собственным обществом.

Применение этой концептуальной рамки требует значительного количества эмпирических доказательств для подтверждения ее составляющих. Если собрать данные, картина становится достаточно однозначной. В период с 1959 по 1970 год половина всего капитала, созданного в Украине, была вывезена за ее пределы. Поскольку Москва контролировала 80 % предприятий, она определяла, как распределять доходы, и это означало, что, например, в Донбассе горнодобывающая промышленность оставалась без инвестиций, что приводило к ухудшению условий безопасности труда — одной из главных причин рабочих протестов. Москва контролировала большинство учреждений высшего образования, определяя политику набора, учебные программы и язык преподавания. Особенно вопиющей была ситуация в отношении социальной мобильности украинского рабочего класса. Украинские рабочие были одними из самых образованных в СССР. В частности, украинская молодежь имела исключительно высокий уровень образовательных достижений: в 1970 году 63 % имели полное среднее образование — самый высокий показатель в СССР после балтийских республик. Однако относительное положение украинцев с высшим образованием упало до 14 места среди 15 союзных республик — лишь немного выше, чем у таджиков. Высшее образование было путем к профессиональной мобильности.

И централизация была унизительной для украинской политической элиты. Только представьте: что мог чувствовать Петр Шелест, Первый секретарь Коммунистической партии Украины, когда был вынужден обращаться за разрешением к московскому бюрократу, чтобы построить пешеходный надземный переход в Киеве?

В целом украинская академическая наука значительно продвинулась за последние десятилетия. Такие учреждения, как Институт социологии, Институт демографии и другие, производят большое количество ценных исследований, посвященных различным аспектам общества. Особенно впечатляет работа исследователей молодого поколения, в частности таких, как Юлия Юрченко, которые применяют подход политической экономии в своих анализах. Учитывая место моего проживания, я не имею возможности внимательно следить за развитием украинского исследовательского сообщества. Тем не менее складывается впечатление, что интегративных исследований, которые системно объединяли бы анализ социальных и экономических изменений в Украине, все еще не хватает. По-прежнему доминирует дисциплинарная фрагментация, которая затрудняет формирование целостного видения постсоветских трансформаций. Безусловно, серьезным препятствием остается отсутствие актуальных данных переписи населения — последняя перепись состоялась еще в 2001 году!

‍

Перевод на русский: Дионисий Виноградов

‍