Волонтерство в воюющей Украине: интервью с Дарьей Сабуровой

— Привет, Даша, спасибо, что согласилась на интервью! Твоя книга очень актуальна сегодня, потому что показывает, как волонтерский и активистский труд несет на себе отпечаток трудового, классового и гендерного неравенства. Расскажи, пожалуйста, чем ты занималась до публикации книги “Travailleuses de la résistance”, какие отношения связывают тебя с Францией, и как развивался твой интерес к марксизму?

— На момент написания книги я училась в аспирантуре университета Париж — Нантер и писала докторскую диссертацию по антропологическим и политическим аспектам трудовых теорий марксизма. То есть на тот момент я занималась скорее философией. Конечно, я достаточно много читала книг по социологии, истории и психологии труда, но сама никогда не занималась эмпирическими исследованиями. Эта книга стала моей первой работой, основанной на этнографии. Можно сказать, это был такой дилетантский подход к этнографии, где я училась и методам, и теориям уже по ходу того, как я эту книжку писала. 

Я родилась и выросла в Киеве, но во Франции живу с 2009 года. До 2022 года в Украину ездила достаточно редко. Полномасштабное вторжение вернуло меня в Украину, я стала туда ездить намного чаще и на более длительные периоды. Тогда же я присоединилась к редакции журнала «Спiльне». До этого я состояла в редакции французского левого журнала Contretemps, тоже марксистской ориентации, откуда я вышла из-за несогласия с тем, как там освещался украинский вопрос.

Когда началась война, я поняла, что в ближайшее время заниматься чистой теорией не смогу и что намного важнее сейчас непосредственно участвовать в политической дискуссии.

Я продолжала преподавать и параллельно присоединилась к Европейской сети солидарности с Украиной, где меня стали приглашать на различные дискуссии в рамках французской лево-активистской среды. Там мне очень часто приходилось сталкиваться с французскими левыми, которые стоят либо на кэмпистских, либо на более абстрактно-пацифистских позициях и позициях революционного пораженчества. И где-то к концу 2022 года я поняла, что эти дебаты начинают терять свой смысл, потому что люди уже более-менее определились со своими позициями, и перебрасываться абстрактными тезисами больше не имеет смысла. Как раз в тот момент, в конце 2022, со мной связалось небольшое французское издательство Croquant и предложило мне сделать книгу про Украину. Я подумала, что это хорошая возможность написать что-то не на основе умозрительных размышлений, чтения прессы и личного общения с левыми и профсоюзными активистами и активистками в Украине. Но можно поехать и сделать какое-то интересное поле.

Французские левые часто апеллируют к украинскому рабочему классу, при этом абсолютно не интересуясь локальной динамикой и конкретными людьми.

Поэтому я захотела изучить, как люди из реального, а не хрестоматийного рабочего класса видят себе эту ситуацию и какие практики они развивают в рамках сопротивления российскому вторжению. Изначально эта книга была адресована в первую очередь французской публике. Предисловие написал Этьен Балибар то есть, она была написана в рамках определенного дебата, который проходил во Франции на тему войны в Украине. 

Но в итоге книга получилась не столько политически-полемическая, сколько социологическая. Я постаралась показать, что волонтерство во время войны — это не просто гражданская позиция, но и бесплатный труд, в котором существуют свои иерархии, неравное распределение ресурсов, сложные взаимоотношения с международным гуманитарным сектором, с государством, с местной властью.

И мне хотелось понять, в чем, собственно, состоит специфика рабочего волонтерства, о котором мало говорят.

Потому что чаще всего социологи и политологи, которые работают в Украине с темой волонтерства, интересуются  инициативами среднего класса, который еще с 2014 года выступал главной движущей силой протестов на Майдане и ядром добровольческих батальонов на Востоке Украины.

— Расскажи подробнее о специфике волонтерства в Украине в контексте российского вторжения?

 — Я хотела деконструировать тезис о том, что сегодняшняя волна волонтерства в Украине — это непосредственное продолжение той традиции волонтерства, которая родилась во время протестов на Майдане и сопротивления сепаратизму на Донбассе. Есть распространенное представление, что активистские структуры и практики, которые были созданы тогда средним урбанизированным классом в Киеве и других больших городах, просто были переданы более широкому кругу людей после начала полномасштабного вторжения в 2022 году. Я же хотела показать, что новые люди, которые влились в волонтерское движение — люди из рабочего класса, из маленьких городов и сел, — пришли туда со своими собственными традициями, моральными установками и политическими взглядами. 

Например, интересно, что в  криворожских волонтерских организациях, которые я изучала, люди говорили большей частью на русском языке или суржике и не видели ничего зазорного в том, чтобы не переходить на украинский. Наоборот, многие неодобрительно смотрели на призывы отказаться от русского языка. По крайней мере, на начало 2023 года это было так. К протестному движению на Майдане у большинства из моих собеседников отношение было негативное. Некоторые в свое время даже участвовали в местном «Антимайдане». Времена Януковича шахтеры до сих пор вспоминают как самые благополучные в социально-экономическом плане. 

Наконец, несмотря на то, что в Украине идет декоммунизация и на уровне доминантного дискурса и Советский Союз имеет исключительно негативные коннотации, — террор, империализм и так далее — у этих людей до сих пор остаются хорошие воспоминания об этом периоде, и они об этом откровенно говорят.

До сих пор Советский Союз остается мерилом для оценки развития социального неравенства в Украине после обретения ею независимости. То есть у них сохраняется определенная местная идентичность, которая эти разные факторы совмещает. Это очень сильно их отличает от той волонтерской идентичности, которую мы привыкли видеть в описаниях политологов и социологов. 

Традиции, на которые опираются криворожские волонтеры и волонтерки, тоже имеют свою местную классовую специфику. С одной стороны, многие работают на одной шахте, живут в одном районе, существует привычка взаимопомощи на уровне рудника. С другой — в Кривом Роге до полномасштабного вторжения  шахты регулярно бастовали, и именно женщины коллективно обеспечивали волонтерскую поддержку бастующим рабочим. Ведь как бастуют на шахтах рабочие? Они просто остаются под землей. И днями, а то и месяцами не поднимаются на поверхность. Последняя такая забастовка на КЖРК в 2020 году продлилась 43 дня.

Соответственно, жены и матери организовываются для того, чтобы спускать шахтерам еду, матрасы и так далее.

Плюс они организовывают собственно политическую часть этого протеста. Идут протестовать к администрации предприятия или возле мэрии и несут туда требования рабочих: повышение зарплат, улучшение условий труда. То есть существует локальная традиция самоорганизации, которая помогает им сегодня в их волонтерской деятельности на пользу фронта. 

— Ты упомянула, что большая часть твоих респондентов не поддержали протестное движение, начавшееся в 2014 на Майдане. Можешь привести их аргументы?

— Во-первых — об этом пишет Денис Горбач в своей книге про рабочий класс в Кривом Роге, — это недоверие к любой власти и в принципе отрицание политики как таковой. Одним из аргументов, который приводили мои респонденты, была мысль о том, что протестное движение, начавшееся на Майдане, послужило инструментом, который позволил политической оппозиции прийти к власти. Что, по большому счету, ничего не поменялось, люди зря отдали свои жизни на Майдане. Некоторые высказывали критику не только исхода Майдана, но и самого движения. На сегодняшний день на уровне официального дискурса события на Майдане считаются моментом зарождения настоящей украинской прямой демократии. Мои же респонденты высказывали мнение, что силовая смена власти была недемократичной по своей сути и что нужно было дождаться выборов, чтобы убрать Януковича. Опять же, этот аргумент можно рассматривать как реакционный. Он указывает на то, что на сегодняшний день рабочий класс в Украине не поддерживает идею революции как таковой, отрицается сама возможность радикальных изменений в стране путем революции. Но за всеми этими аргументами, мне кажется, в первую очередь стоит то, что для многих людей на Востоке Украины протесты на киевском Майдане зимой 2013/2014 года были достаточно далеким и непонятным событием, которое не обязательно отражало их интересы. Эти протесты действительно выражали какие-то общедемократические требования либерального толка в абстрактном виде: за правовое государство, против полицейского насилия, за демократию, за свободу. Плюс к этому, естественно, добавилась националистическая повестка, которая не была близка моим респондентам и респонденткам.

Но движение Майдана не смогло сформулировать социальные и экономические требования, которые бы действительно выражали интересы этой части населения.

В ходе интервью мы с ними очень много говорили про зарплаты, про пенсии, про состояние системы здравоохранения. А для шахтеров еще очень важны вопросы специального пенсионного режима, выплат и так далее. Эти вопросы полностью отсутствовали в ходе протестов на Майдане. И особого чувства принадлежности к украинской идентичности на тот момент у этих людей действительно не было. Я цитирую одну респондентку, которая говорит: «До февраля 2022 мало кто из нас знал, что вообще такое Украина. Мы никогда не называли себя ни украинцами, ни кем бы то ни было. Мы получали хорошие деньги (работая на шахтах), а больше нам ничего и не нужно было».   

— В книге ты говоришь, что после событий на Майдане все же началось перераспределение классовых отношений в сторону еще большего возвышения элит и среднего класса как двигателя политического прогресса. Расскажи об этом чуть подробнее.

— Самый точный классовый и политэкономический анализ Украины в период от обретения независимости до теперешнего времени можно найти в работе Дениса Горбача. После обретения независимости в Украине сложился  определенный альянс или социальный контракт между патерналистскими капиталистами — особенно в таких индустриальных городах, как Кривой Рог, Донецк и так далее, — и местным рабочим классом. То есть, по отношению к этим предприятиям и городам не были предприняты какие-то резкие шаги по неолиберализации менеджмента и управления. Предприятия продолжали приоритизировать сохранение рабочей силы, а не технологические инновации, ведущие к увольнениям. Они продолжали давать своим рабочим какие-то социальные бонусы. Этот компромисс между капиталистами и рабочим классом, а также работниками бюджетной сферы, кристаллизовался на политической арене в форме определенных сил. В первую очередь этот компромисс продвигала «Партия регионов», которую возглавлял Виктор Янукович. 

Хотя даже проевропейские национал-либеральные украинские партии до определенного момента играли по этим правилам и не шли на радикальные неолиберальные реформы. Этот процесс начался уже после событий на Майдане.

С одной стороны, усилилось давление западных институций и Международного Валютного Фонда, а с другой — были устранены внутренние политические преграды для целой серии реформ в области образования, медицины, социального обеспечения, либерализации цен на газ и так далее. Война и выбор европейского пути послужили оправданием этих реформ. На это, естественно, еще накладываются экономический кризис, инфляция, социальные последствия военного конфликта, которые меняют классовое соотношение в стране в том виде, в котором оно существовало до 2014 года, и меняют политическое поле. 

Можно сказать, что в ходе этих процессов  патерналистско-индустриальный блок одержал поражение. Проиграли как промышленные рабочие — но мы можем говорить об обнищании украинского рабочего класса в целом, — так и индустриальные олигархи, которые из-за войны потеряли не только какую-то часть своих физических активов на востоке и на юге Украины, но также и политический вес. А некоторые группы, наоборот, повысили свой экономический, политический и символический капитал. Представители среднего образованного урбанизированного класса стали заходить на какие-то государственные позиции, а также в быстро развивающийся сектор НКО, который существует в основном за счет европейских и американских донорских организаций. 

— Как ты считаешь, такой гендерный и классовый дисбаланс в волонтерском труде – это специфика Украины или общемировая? 

— Вообще, подход к волонтерству как к бесплатному труду не нов. Понятие волонтерского труда используется как минимум с 1980-х годов. И эти аспекты сегодня очень активно анализируются в мировой социологии. Например, в классовом контексте подчеркивается, что в высших социальных слоях  волонтерство часто представляет форму досуга, в то время как у рабочего класса оно нередко превращается в так называемый hope labour — «труд надежды», который позволяет улучшить себе резюме или закрепиться на рабочем месте. То есть, это уже не совсем волонтерская деятельность, а форма эксплуатации бесплатного труда. 

В некоторых странах волонтерский труд выступает условием получения выплат по безработице. Для мигрантов волонтерский труд часто становится способом интегрироваться в общество, доказать, что они заслуживают гражданство. Все это нужно рассматривать в контексте ужесточающейся миграционной политики и политики жесткой экономии. Подход к волонтерском труду с точки зрения социального воспроизводства, то есть заботы о людях и человеческих отношениях, тоже сегодня развивается очень активно.

Безусловно, волонтерство включает в себя многие функции, которые часто ассоциируются с мужским трудом. В Украине это все, что связано с военным сектором, — производство дронов, краудфандинг, экипировка. Но все-таки большая часть волонтерства — это именно труд заботы. И в основном этим занимаются женщины:

приготовление еды для военных, забота о внутренне перемещенных людях, обустраивание центров, которые их принимают. Это и психологическая поддержка, и работа с детьми, престарелыми людьми, ветеранами. Здесь же можно упомянуть и продуктивный труд, который исторически ассоциируется с домашней сферой — плетение сетей, вязание носков. Все, что делается для фронта, очень часто основано на бесплатном женском труде. 

В этой книге я не ставила себе сложных теоретических задач, наоборот, я опираюсь на классическую марксистско-феминистскую рамку: Сильвия Федеричи, Мариароза Далла Коста, Сельма Джеймс, которые смотрели на домашний труд как на форму эксплуатации. Мне кажется, что эта аналитическая  рамка очень подходит для Украины. Социологи Оксана Дутчак, Наталья Ломоносова, Алена Ткалич давно работают с этой темой и показывают, что в Украине, как и по всему миру, обеднение рабочего класса имеет в первую очередь женское лицо. Весь рабочий класс страдает от войны и от реформ. Конечно, в Украине женщин не призывают на фронт насильно. Но на них лежит весь труд по воспроизводству и ответственность за детей, пожилых и больных людей. 

Женщины, которые уезжают в Европу, очень часто должны сами содержать свою семью. Продолжительность жизни в Украине у женщин остается более высокой, и большая часть украинских пенсионеров — это пенсионерки. И именно среди пенсионерок наибольшее количество бедных. Это женщины, которые часть своей карьеры занимались детьми и занимали более низкие должности, и, соответственно, у них намного ниже пенсии. К тому же женщины чаще всего работают в самых низкооплачиваемых сферах — в первую очередь, в бюджетной сфере: это учителя, воспитательницы, медсестры, соцработницы, и так далее.

Поэтому женщины в Украине — это самая прекаризированная, самая незащищенная часть рабочего класса.

Именно поэтому более социально приемлемым считается, когда женщины занимаются волонтерством. Мужчина должен или идти воевать, или работать на шахте и зарабатывать деньги. Даже когда мужчины находятся на пенсии, они скорее предпочтут найти подработку, то есть пойти заниматься оплачиваемым трудом, а не волонтерством. Поскольку женщины и так бесплатно заботятся о других в быту, ожидается, что они и в публичной волонтерской сфере тоже будут продолжать бесплатно заботиться о военных. 

— Порой можно услышать от европейских левых об их нежелании занимать сторону в российско-украинском военном конфликте. Расскажи подробнее, что разные представители левого движения во Франции думают о войне в Украине? И как ты относишься к антимилитаристской риторике левых в Европе? 

— Я в этих дебатах очень активно участвовала в первые два-три года. За последний год я немножко удалилась от них и не очень подробно слежу за развитием ситуации. Но во Франции, мне кажется, были очень разные позиции, представляющие из себя целый спектр, с возможностью 

дискуссии на эту тему между различными секторами левых. Позиция, которую ты описываешь, действительно существует, но, мне кажется, она скорее миноритарная. Даже если взять самую крупную партию, которая участвует в публичной политике во Франции — «Непокоренная Франция», — нельзя сказать, что внутри партии позиции однозначны. Конечно, от лидера этой партии Жана-Люка Меланшона часто можно было услышать дискурсивные штампы из риторики российских пропагандистских  каналов. Например, когда он называет оккупированные территории «спорными». Но в рамках парламента Франции и Евросоюза в целом его партия поддерживала поставки оружия Украине. Я бы не сказала, что они занимают какую-то жесткую кэмпистскую позицию. От страны к стране взгляды левых партий очень сильно отличаются. То есть они все же представляют собой спектр, а не какую-то единую позицию европейских левых.

В журнале Contretemps, из редакции которого я вышла, например, не было конкретного бескомпромиссного мнения. Но там, среди прочих, публиковались статьи, которые, на мой взгляд, были абсолютно неверны с точки зрения фактов и к тому же политически и этически некорректны. Это касается статей, которые представляли Россию жертвой западного империализма, анализировали войну исключительно как результат расширения НАТО и так далее. Можно сказать, что на тот момент я не смогла выдержать этой внутренней демократии. Мне казалось, что на тему войны в Украине определенную позицию просто нельзя публиковать. 

У меня вызывает большое уважение Европейская сеть солидарности с Украиной, а также «Новая антикапиталистическая партия», которая, как мне кажется, всегда занимает  политически грамотные позиции в рамках интернациональной повестки. Для них солидарность с Украиной и Палестиной — это действительно приоритет. И эту солидарность они проявляют не только декларативно, но и активно. Во-первых, они несут эту повестку внутрь французского общества, делают много педагогического материала, организовывают марши и мероприятия поддержки. Плюс они неоднократно ездили в Украину и продолжают поддерживать тесный контакт с местными активистами и организациями. Это то, что можно назвать конкретной солидарностью в рамках имеющихся ресурсов.

Опять же позиции французских партий на тему войны в Украине стоит рассматривать в рамках их собственной повестки внутри французской политики.

Это имеет отношение к их стратегическому позиционированию внутри политического поля Франции. Например, «Непокоренная Франция» исторически стоит на суверенистских позициях, в первую очередь по отношению к политике США. Для них важно подчеркивать, что нельзя жертвовать социальной сферой и идти на политику жесткой экономии ради милитаризации, секьюритизации и увеличения репрессивного аппарата. По сравнению с этой повесткой, которая может непосредственно мобилизовать французский электорат, вопрос о военной помощи Украине имеет второстепенное значение. 

— Каковы твои связи с левым движением в Украине и какие ты видишь для него перспективы? Будет ли твоя книга переведена на украинский? 

— Я состою в редакции журнала «Спільне». Мне ближе эта деятельность, чем прямой политический активизм, и я очень рада, что причастна к этому журналу. На мой взгляд, это самое интересное и качественное аналитическое издание, которое пытается обращаться к широкой публике и при этом поддерживает высокие  интеллектуальные стандарты. 

С одной стороны, наша задача — знакомить украинского читателя с тем, что происходит в Украине и в мире с точки зрения социально-экономических проблем простых людей и прогрессивной политической повестки. А с другой — знакомить мировое сообщество с тем, что происходит в Украине.

У нас выходят материалы на украинском, русском и английском языках. Наш журнал дает платформу различным политическим и профсоюзным организациями в Украине — это в первую очередь «Соціальний рух», «Колективи Солідарності», а также студенческий профсоюз «Пряма дія» и профсоюз медсестер «Будь як ми». 

Я очень надеюсь, что вскоре моя книжка появится на украинском. И конечно, в первую очередь мне интересно было бы узнать, как люди, о которых я писала, воспримут мое описание и анализ своей деятельности. Одна глава, посвященная языковому вопросу, уже была опубликована в сокращенном виде на сайте «Спiльне». Если честно, то я ожидала намного больше критики. Так как я там защищаю идею о том, что на сегодняшний день переход на украинский становится условием социальной мобильности, особенно в культурной сфере. И что принципиальный отказ от русского распространен в первую очередь в среде среднего класса. Но я получила в основном только позитивные отзывы. Если какие-то вещи представлять в аргументированной форме, они воспринимаются более спокойно.

‍