Рабочий протест в Китае

Мировая система вступила в финальную фазу финансовой экспансии, и эта фаза все чаще оборачивается вооруженными конфликтами на границах крупных игроков. Россия открыла ящик Пандоры, начав полномасштабное вторжение в Украину; Израиль решил окончательно и бесповоротно завершить операцию в Газе, Ливане и Иране, а США, уставшие от миссии верховного миротворца, шантажируют Венесуэлу. Зима не просто близко, ходоки уже штурмуют Стену.

В этих условиях Китай оказывается в затруднительном положении. С одной стороны, он готов вот-вот претендовать на гегемонию в мире, и экономические показатели это подтверждают. С другой стороны, статус «фабрики мира» ставит его претензию под сомнение, а зависимость от трудоемких отраслей делает страну уязвимой по целому ряду причин.

Одна из причин уязвимости Китая — социальная напряженность, которая неизбежно возникает на производстве, учитывая масштабы и темпы его развития. Глобальный перенос производственных мощностей в Китай, который мы наблюдали в течение последних десятилетий, сделал страну потенциальным эпицентром мирового рабочего протеста. По мере того как индустриализация набирала обороты, возникали группы рабочих, способных на самоорганизацию и коллективное действие. Вопрос состоит в том, смогут ли они в определенных обстоятельствах стать политической силой. 

Динамика забастовок в Китае

За последние десять лет уровень забастовочной активности в Китае остается достаточно устойчивым: в стране в среднем происходит 272 забастовки ежегодно. Сам этот показатель выглядит скромно, но если смотреть на данные о забастовках в динамике, то можно увидеть, сколь существенно ситуация менялась в разные годы. Данные показывают, что забастовочный цикл 2012–2016 годов достиг своего пика в 2014, после чего пошел на спад. Спад был обусловлен ужесточением внутренней политики при Си Цзиньпине. Закрытие некоммерческих организаций, новые запретительные законы, которые препятствовали деятельности гражданских инициатив, и политические преследования активистов постепенно разрушили инфраструктуру мобилизации рабочих организаций.

Данные China Labor Bulletin (если не сказано иное), расчеты авторские, см. гитхаб

Среднее число стачек в Китае сопоставимо с Германией и США, где, к примеру, в 2023 году было зафиксировано 312 и 466 забастовок соответственно. При этом в Китае, в отличие от упомянутых стран, отсутствуют ключевые институты регулирования трудовых отношений: нет независимых профсоюзов, не выработаны механизмы трудового арбитража и коллективных переговоров.

Динамика числа стачек за последние годы хорошо отражает двойственное положение китайского рабочего класса, если пользоваться формулировкой Чинг Кван Ли. Эта двойственность заключается в том, что, с одной стороны, на Северо-Востоке работники надеются на государство и избегают конфликтов с руководством, тогда как на Восточном побережье они, напротив, готовы коллективно бороться за свои права.

Положение дел на Восточном побережье подтверждает известную закономерность: пока отсутствуют отраслевые профсоюзные федерации и механизмы трудового арбитража, забастовки происходят часто, но остаются небольшими по масштабу. В свою очередь, Северо-Восток претерпел деиндустриализацию и распад социалистического контракта, в рамках которого государство прежде обеспечивало базовую защиту в обмен на лояльность. Это привело к своеобразной постсоциалистической пассивности: на тамошних предприятиях стачки практически не наблюдаются (именно северо-восточные показатели снижают общий показатель по количеству забастовок в стране).

В итоге, вопреки ожиданиям и надеждам, забастовочный цикл 2012–2016 оказался слишком слабым. Кроме того, он так и не привел к появлению независимых профсоюзов и других институциональных форм борьбы за трудовые права. Но можно смотреть на эту ситуацию с оптимизмом: что, если протесты на предприятиях Восточного побережья были первой ласточкой, возвестившей собой более массовые, а может, и более радикальные перемены в будущем?

Чтобы понять, как формировался рабочий протест в современном Китае, что этот протест собой представляет и каковы его перспективы, имеет смысл посмотреть на ситуацию, сложившуюся на Восточном побережье, более пристально. В первую очередь стоит обозреть недавнюю историю и положение ключевого региона китайской экономики —  провинцию Гуандун.  

 Экономические условия: провинция Гуандун

Гуандун — одна из крупнейших и наиболее развитых провинций Китая: здесь живут 127 миллионов человек, а ВВП достигает 1,83 триллионов долларов, что сопоставимо с современной Россией. Часть провинции приходится на дельту Жемчужной реки и представляет собой один из самых плотно индустриализированных регионов мира.

Преобразование Гуандуна в ведущий экономический центр Китая восходит к концу 1970-х годов, когда регион стал испытательным полигоном политики «реформ и открытости» Дэна Сяопина. Находясь всего в нескольких десятках километров от Гонконга — одного из «четырех азиатских тигров», — партийное руководство той поры осознало, насколько Китай отставал от своего быстро растущего соседа, и решилось на крупные экономические реформы. 

В итоге в 1980 году в Гуандуне была создана Шэньчжэньская специальная экономическая зона. Правительство поставило маленький контролируемый эксперимент, который оказался успешным. Отказ от народных коммун, разрешение работать без обязательной прописки и расширение хозяйственной автономии предприятий высвободили рабочую силу и заложили основы экспортно-ориентированной индустриализации. К 1984 году особый статус получили 14 прибрежных городов.

Близость к Гонконгу и приток миллионов трудовых мигрантов из внутренних регионов страны превратили дельту Жемчужной реки в один из самых динамичных промышленных узлов мира. Тысячи мелких и средних фабрик Гонконга перенесли производство на материк ради дешевой рабочей силы, в основном предприятия легкой промышленности. Li & Fung и TAL Apparel — крупнейшие в Азии торгово-производственные посредники — создали свои производственные базы в Шэньчжэне, Дунгуане и Фошане. В 1980–1990-е годы они стали ключевым звеном между крупными американскими брендами (Gap, Walmart, Target и другими) и китайскими фабриками, фактически привозя в Гуандун крупные экспортные заказы. 

Легкой промышленностью дело не ограничилось. В 1987 году была основана известная всем сегодня компания Huawei, которая тогда занималась продажей телефонного оборудования. Еще годом позже компания Foxconn открыла первый завод в Шэньчжэне по сборке пластиковых компонентов для электротехники, ознаменовав начало нового этапа в развитии региона и его специализации — его переход к электротехнике и разного рода комплектующим.

Если внимательно смотреть на историю Гуандуна в период с 2000 по 2025 год, то можно заметить не просто непрерывный экономический рост региона, а два очень разных набора тенденций, каждый из которых характеризует одно из двух последних десятилетий. Первый период — примерно с 2003 по 2013 год — напоминает Европу конца XIX–начала XX века. Экономика расширялась, общественное богатство росло, но вместе с тем росло и количество рабочих рук — в итоге образовалось то, что Маркс называл «относительным перенаселением», которое привело к постепенному обеднению работников. Таким образом, гуандунская промышленность росла за счет низкой оплаты труда и огромной резервной рабочей силы мигрантов.

Данные из «Статистических ежегодников Гуандуна» за 2002–2023 гг., расчеты авторские

В 2010–2023 годы ситуация резко меняется на противоположную. В этот период страна переживает льюисовский переход: страна исчерпывает избыток дешевой сельской рабочей силы и заработные платы начинают расти. Занятость стабилизируется, а прибыль в расчете на одного работника, наоборот, начинает расти в трудоемких секторах.

Чем больше капитал вовлечен в производство и чем жестче становится рынок труда, тем выше прибыль на одного работника и тем сильнее капитал вынужден смирять свои аппетиты. По мере накопления капитала, если рынок труда ограничен, структурная сила работников растет. При этом, по некоторым оценкам, нехватка рабочей силы в Гуандуне — это не временный сбой, а новая структурная особенность экономики.

Сложившаяся модель «дешевый труд + товарный экспорт» дала экономике Китая большой толчок, но теперь упирается в свои пределы. Чтобы разобраться, что происходит с рабочими региона, каковы их теперешние потребности и каковы перспективы местного рабочего движения, нужно увидеть, кем же стал гуандунский рабочий за последние годы — какова его идентичность.

Идентичность работников Гуандуна

В Китае лишь в 2011 году доля городского населения превысила долю сельского, при этом в Гуандуне это произошло чуть раньше. Это значит, что городской рабочий класс Китая достаточно молод в том смысле, что сформировался совсем недавно. Сперва новые работники воспринимали и позиционировали себя именно как мигрантов (это можно проследить по новой поэзии и литературе, которая появляется в регионе уже в 1990-ые годы). Сейчас, по прошествии лет, когда деревня перестала быть для них родным домом, они начинают осознавать себя скорее как класс — по крайней мере, как рабочих.      

Работники гуандунских предприятий осознают, что уход из найма в малый бизнес более невозможен — бизнес в регионе сейчас монополизирован, а аренда помещений стала крайне дорогой. В то же время возвращение в деревню тоже не выход: после массового оттока жителей работы там немного. В общем, в сложившихся обстоятельствах работа в городе и в найме — единственный выход и банальное условие выживания для тех, кто уже трудоустроен на фабриках региона. 

Молодые рабочие распространяют мемы, которые позволяют судить об их пессимистических настроениях. Например, в 2020 году стал популярен мем «Доброе утро, работники». Один из китайских блогеров записал короткий видеоролик, где с сарказмом призвал всех работать с раннего утра и до позднего вечера (ролик быстро распространился, мем был позаимствован именно оттуда). 

Интересно, что сам термин Да-Гонг-Рен [наемный работник], который используется в меме, никогда не был частью политического или бюрократического языка, хотя этимологически связан именно с привычным словом Гонг-Рен [рабочий]. Термин стирает различия между синими и белыми воротничками и часто ассоциируется с низкооплачиваемой и неблагодарной работой без перспектив. Смесь пафоса и иронии в мемах сделали сам этот термин вирусным. Сегдня можно встретить мемы с призывом к Да-Гонг-Рен работать усерднее от Мао, Бисмарка или Чехова. 

Примечателен мем и с кадром из мультфильма «Том и Джерри»: кот с узелком на палке за спиной уходит из дома, после чего появляется ироничная подпись «Счастливый работник идет на завод». Есть и другие популярные высказывания, которые, напротив, прямо выражают радость от увольнения. Таков, например, мем «взять ведро и валить» — при увольнении работники уносят пластиковые ведра, в которых хранят личные вещи. 

Большинство мемов, как правило, выражают одновременно смирение работников со своей участью и разочарование в работе. Люди хотели бы стабильной занятости с достаточным заработком без изнурительного графика, но ничего из этого им не достается. Как показывает кампания, организованная программистами против графика «996» — работы с девяти до девяти шесть дней в неделю, — даже высококвалифицированные работники не достигают баланса между трудом и свободным временем. 

На этом фоне становится понятной внезапная популярность и даже культовый статус рабочих историй. В качестве примеров можно привести книгу Ху Аньяня «Я доставляю посылки в Пекине» (2023), которая менее чем за год разошлась тиражом в 100 тысяч экземпляров, и фильм Вэнь Муе «Чудо. История простого парня» (в международном прокате он назывался «Хороший вид»). В нем режиссер рассказывает историю молодого работника Цзинь Хао, который воспитывает сестру и выживает за счет случайных подработок от ремонта телефонов до мытья высотных окон в Шэньчжэне.

На тему положения рабочих появились даже компьютерные игры, например  «Большинство». В ней можно прожить повседневную жизнь работника и попробовать разные подработки. В некоторых из игровых ситуаций вполне угадывается социальная критика и запрос на изменение условий труда, например вопрос о том, почему работник должен покупать инструменты за свой счет. 

Среди заводских работников растет доля 30–40 летних опытных специалистов, в то время как молодежь находит работу в городе (например, в сервисах доставки) за такую же зарплату. Работники стали более требовательны и готовы перебиваться случайными заработками, лишь бы не ощущать себя на поводке у фабричного хозяина. За этим выбором скрыта мечта о самореализации и более достойных условиях труда. И хотя экономические условия неблагоприятны, потребность в самореализации — как натянутая пружина, которая рано или поздно даст о себе знать.  

В то же время состояние боли, тревоги и недовольства среди рабочих никуда не исчезало. Ситуация, когда работники начинают воспринимать себя как субъект, способный достичь своих интересов, а не как игрушку в руках сильных мира сего, представляет собой не столько условие, сколько следствие коллективного действия. Когда работники выступят сообща, они начнут понимать, что стратегия заработка каждого пересекается с судьбами многих. Идентичность рабочих, которая формируется по мере осознания себя как движущей силы производства, укрепится в политической практике. 

Годы идут, растет понимание своего места на предприятии, в стране и в мире. В мемах и видеороликах работники гуандунских производств разыгрывают свои чувства, создавая в реальности различные ритуалы, и коллективно заполняют ими публичное пространство. Проблема состоит в том, что гуандунские рабочие взрослеют и приходят к пониманию себя в системе, которая противится самоорганизации.  

Политические ограничения и возможности

Сейчас в Китае можно наблюдать процесс консолидации элит. Ранее председатель Ху Цзиньтао балансировал между шанхайской и комсомольской группой внутри правящей партии. Если первая представляла собой технократическую элиту прибрежных регионов, то вторая — выходцев из аппарата Коммунистического союза молодежи. Эти группы в основном соперничали друг с другом за перераспределение ресурсов и влияния в КПК и не имели серьезных идеологических разногласий. При этом сам факт партийного соперничества играл роль сдерживающего фактора, ограничивая личные амбиции ее председателя. 

С тех пор, как партию возглавил Си Цзиньпин, шанхайская группа утратила свое влияние и коллективное руководство стало фактом партийного прошлого. Антикоррупционная кампания 2012 года была последним ударом по фракции — так ее видный представитель Чжоу Юнкан стал первым в истории членом ПК Политбюро, которого арестовали и приговорили к пожизненному заключению. Си Цзиньпин сразу взял под свое руководство оба рычага власти — партийный и военный — и направляет работу множества государственных органов. 

За консолидацией власти последовала жесткая внутренняя политика. Принятые в середине 2010-х годов авторитарные нормативы — от закона «О национальной безопасности» до закона «Об управлении деятельностью иностранных НКО» — уничтожили институты политической мобилизации. Их целью было не просто ввести новые виды наказаний, расширив базу правонарушений, но устранить саму возможность существования независимых организаций и выстроить лояльную государству сеть общественных структур.

Именно с этой целью, надо полагать, государственный аппарат стремится устранить любые альтернативные формы рабочей организации. Показательной была забастовка на гуанданской обувной фабрике «Лиде», в результате которой арестовали два десятка трудовых активистов. Тогда 2500 фабричных рабочих целых 8 месяцев бастовали против переноса предприятия и увольнений. Рабочие также требовали выполнения социальных обязательств в случае закрытия предприятия — выплат социальных страховок и взносов в жилищный фонд. 

Работникам фабрики помогал Центр трудящихся-мигрантов «Панью», который действовал как неформальный профком. Более того, ему удалось успешно организовать на фабрике систему представительства. После успеха забастовки действиями Центра заинтересовалась правительство. Последовали аресты, сотрудники «Панью» получили условные сроки, и им пришлось фактически свернуть свою деятельность в области защиты трудовых прав. 

Тот же сценарий повторился в 2018 году в Шэньчжэне. Тогда студенты организовали кампанию солидарности с работниками Jasic Technology, компании по производству сварочного оборудования. После череды увольнений работники попытались на законных основаниях создать на предприятии свой профсоюз. Их поддержало 50 студентов-марксистов из разных университетов, объединившихся в неформальную группу, известную как Jasic Worker Solidarity Group. 

Объединение китайских студентов стало их первой попыткой солидарности с рабочими за долгое время. Студенты ездили в Шэньчжэнь, участвовали в пикетах, помогали рабочим с заявлениями. В августе 2018 года полиция провела рейды на квартиры, где собирались студенты-активисты. Многие из них были арестованы, некоторые пропали на несколько месяцев. И хотя позднее все они были освобождены, часть студентов исключили из университетов, а их дальнейшая жизнь оказалась под постоянным контролем, включающем в себя ограничение свободы передвижений и регулярные беседы с полицией. Марксистское общество в Пекинском университете было не допущено к перерегистрации. Яркое и живое сообщество активистов вынужденно распалось. 

Правда, совсем недавно, в 2024 году на фоне общего затишья возникли новые онлайн-инициативы, посвященные сугубо трудовым делам и рабочему вопросу: «Рабочий факт», «Рабочие новости: о современных трудящихся», «Ежедневные протесты». Наступательная сила рабочего движения оказалась подавлена, и активность китайских активистов перекинулась на онлайн-формат.

Неравномерность развития

Китай нередко сравнивают с Кореей 1970-х годов: тогда корейские неформальные студенческие группы выстраивали сети солидарности с рабочими, действуя подпольно и придумывая различные способы их поддержки. Инициативы множились, назревал социальный взрыв. Если ограничиться Гуандуном, такое сравнение выглядит вполне убедительным. 

Однако Китай — огромная страна, в которой деиндустриализированный Северо-Восток сосуществует со стремительно урбанизирующиемися провинциями вроде Хэнаня и Хубэя. Рабочий протест сосредоточен прежде всего в Гуандуне, тогда как в других внутренних провинциях он гораздо слабее. При этом на Северо-Востоке страны тоже существует протестная активность, но она принимает более мягкие формы, ограничиваясь петициями и локальными митингами.

Карта забастовок в Китае за 2024 год

Одним из традиционных способов, с помощью которых капитал реагирует на рост зарплат, остается перенос производства. Начало промышленной миграции восходит еще к 2000-м годам, когда власти целенаправленно освобождали инфраструктурные площади под новые отрасли. Но лишь после 2017 этот постепенный процесс превратился в лавинообразный. Согласно Обзорному отчету о миграции обрабатывающей промышленности Шэньчжэня, масштаб исхода был беспрецедентен: если в 2017 году город покинули 463 предприятия, то уже в 2021 году — 4344. Буквально за несколько лет Шэньчжэнь столкнулся с массовой релокацией предприятий, которые формировали его промышленное ядро.

Наибольшая часть шэньчжэньских производств остается внутри провинции Гуандун, но в последние годы перемещается все дальше от дорогостоящего центра агломерации Жемчужной реки. Производители переезжают в более периферийные узлы — Дунгуань, Фошань, Хуэйчжоу, а также в менее развитые части региона.

Однако движение промышленного капитала не ограничивается Гуандуном. Вышеупомянутый отчет 2022 года фиксирует, что предприятия уходят аж в трех направлениях. Во-первых, их переносят в промышленный кластер дельты реки Янцзы; во-вторых, в центральные регионы Цзянси и Хубэй, где формируются новые кластерные зоны; в-третьих, в отдельных случаях — даже в западные провинции, которые десятилетиями находились на периферии индустриального роста.

Переезд предприятий вызван не только ростом заработных плат, но и усилением рабочего протеста: сталкиваясь с мобилизацией работников, капитал переносит производство в новые локации ради увеличения его прибыльности. При этом потеря рабочих мест в результате релокаций означает также, что стачки 2021–2024 годов носили оборонительный характер — главным образом из-за задержек зарплат и релокаций — и выражали скорее отчаяние работников, чем их политическую силу.

Данные China Labor Bulletin, расчеты авторские

Замедление экономической активности на Восточном побережье в целом ослабляет наступательный характер рабочего протеста. Но одновременно с этим происходит его масштабирование. По мере роста организованности работников и пространственной релокации капитала будут формироваться новые очаги рабочего протеста в других регионах. Таким образом, перенос производств, который каждый раз подрывает возможность формирования устойчивой организации наемных работников на одном месте, создает предпосылки для нового раунда коллективной борьбы, но уже на национальном уровне.

Выводы и прогнозы

Китайский забастовочный цикл 2010–2016 так и не привел ни к институционализации представительства работников, ни к новой волне радикализации. Стачки тех лет в основном пришлись на Гуандун и были инициированы работниками, воспринимающими себя в первую очередь как мигрантов. Сейчас и регион, и страна в целом переживают совершенно новый период. Он характеризуется экономическим спадом, который, как правило, ассоциируется с сокращением забастовочной активности. В то же время текущий экономический кризис носит половинчатый характер, экономика скорее неустойчива, а релокация капитала происходит урывками. Это значит, что общая неопределенность может усилить недовольство работников своим положением и способствовать их радикализации.

Кроме того, сам перенос производства в новые регионы Китая может сыграть определенную роль в распространении протеста. Индустриализация, как водится, способствует преодолению общего консерватизма и на уровне самопонимания, и на уровне организации жизни. 

Забастовочный цикл 2010–2016 годов в Китае пришелся на период авторитарного поворота — и оказался с ним несовместим. Разгром активистских организаций после забастовки в Лиде стал переломным моментом, однако сообщества рабочих активистов сохранились. По мере того как Китай продвигается по капиталистическому пути и развивает свои производства в новых регионах, общество будет становится все сложнее, а социальные противоречия — более острыми. Автократии не под силу остановить этот процесс. 

‍