MAX по принуждению

«Страна с цифровым суверенитетом — это страна, способная обеспечить работу своей цифровой экосистемы даже в случае попыток отключить ее от внешнего интернета или вмешательства во внутренние цифровые сервисы. Стран с таким суверенитетом меньше, чем стран с ядерным оружием», — так определяет цель цифровой политики руководитель Роскомнадзора Андрей Липов, объясняя логику, которая сегодня движет развитием сетевой инфраструктуры в России.

Российские власти вступили в новый, более жесткий этап изоляции Рунета. Этот процесс начался еще в 2022 году — сразу после вторжения в Украину, когда под предлогом «защиты информационного пространства» государство последовательно ограничило работу крупных западных интернет-платформ. С тех пор политика цифрового закрытия не просто продолжилась, а превратилась в долгосрочную стратегию: от выборочных блокировок страна постепенно перешла к системному выстраиванию собственного, полузамкнутого сегмента сети.

Если первые годы изоляции казались реакцией на внешнеполитический кризис, то к 2025 стало ясно: речь идет не о временной мере, а о целенаправленной пересборке цифровой среды под нужды государства. Интернет перестал рассматриваться как открытая инфраструктура — его превращают в управляемую экосистему, где ключевые сервисы должны быть отечественными, контролируемыми и встроенными в вертикаль надзора. Эта логика задает новый темп цифровой политики: от обязательных госприложений до технологических барьеров, ограничивающих доступ к глобальной сети.

Национальный мессенджер

Разговоры о «суверенном мессенджере» возникли задолго до нынешней цифровой изоляции. Их первым импульсом стали еще события 2015 года — период после оккупации Крыма и начала войны на Донбассе, когда российские власти впервые всерьез задумались о том, как контролировать стремительно растущее цифровое пространство. Тогда, на фоне резкого охлаждения отношений с Западом и новых информационных рисков, идея собственной, подконтрольной коммуникационной платформы стала звучать все настойчивее. А в 2017 году VK выпустил собственный мессенджер ТамТам, но проект не смог набрать серьезную аудиторию и был фактически заброшен.

В марте 2025 года, на третьем году войны в Украине, технологическая корпорация VK объявила о запуске разработки нового кроссплатформенного мессенджера под названием MAX. Этот проект позиционировался как системный шаг в сторону цифрового суверенитета: мессенджер должен был стать единым государственным коммуникационным контуром, по функциональной логике напоминающим китайский WeChat. По замыслу разработчиков, MAX должен был объединить в одном интерфейсе обмен сообщениями, доступ к госуслугам, цифровую идентификацию, платежные механизмы и набор инструментов для бизнеса — фактически превратившись из средства коммуникации в универсальную инфраструктурную платформу.

Объявление о MAX прозвучало не просто как технологическая новость, а как сигнал о смене цифровой парадигмы. Российские власти давно искали инструмент, который позволил бы одновременно стандартизировать коммуникации, усилить контроль над информационными потоками и создать собственную экосистему сервисов, не зависящую от зарубежных платформ. MAX был представлен именно как такая «точка сборки» — инфраструктура, в которую должны будет стекаться повседневные процессы граждан: от личной переписки до записи к врачу, от платежей ЖКХ до авторизации в государственных сервисах.

Фактически речь шла о построении универсального цифрового шлюза, через который проходит значительная часть социального взаимодействия. Подобная модель, как показывал китайский опыт, позволяет государству не только повысить удобство для пользователя, но и консолидировать управление данными, централизовать идентификацию и минимизировать присутствие независимых платформ. Для России — находящейся в условиях санкционного давления и продолжающейся цифровой самоизоляции — это стало логичным продолжением стратегии технологической автономизации.

С началом осени процесс внедрения MAX перестал быть точечным и превратился в масштабную государственную кампанию. Ключевым рубежом стало 1 сентября 2025 года: согласно принятому ранее закону, мессенджер обязали предустанавливать на все новые смартфоны, планшеты и другие мобильные устройства, официально продаваемые в России. Для отрасли это означало фактическое появление цифрового аналога «социально обязательного ПО» — инструмента, который должен быть у пользователя вне зависимости от его выбора.

Следующим шагом стало решение Министерства цифрового развития включить MAX в перечень сервисов, доступ к которым сохраняется даже при ограничении мобильного интернета. Такие списки обычно предназначены для критически важных коммуникационных сервисов — экстренных уведомлений, государственных порталов, банковских систем. Помещение туда нового мессенджера фактически приравнивало его к инфраструктурным платформам, жизненно необходимым для функционирования государства и общества. Это усиливало и символическую, и практическую значимость проекта: MAX становился не просто приложением, а частью обязательной цифровой среды.

Однако массовая кампания продвижения не породила ожидаемого доверия. Напротив, пользователи встретили нововведение настороженно — и чем активнее мессенджер рекламировался, тем сильнее рос скепсис. В соцсетях и тематических форумах множились сообщения о том, что приложение ведет себя «как шпион»: собирает данные об устройстве, анализирует активность и запрашивает права, которые, по мнению пользователей, не соответствуют его функционалу. Эти опасения подогревались общим контекстом — курсом государства на цифровой контроль и опытом предыдущих лет, когда расширение полномочий надзорных ведомств часто сопровождалось снижением прозрачности.

Жизнь по пропуску: как цифровая инфраструктура превращается в систему подчинения

Столкнувшись с тем, что добровольного массового перехода в государственный мессенджер не происходит, власти достаточно быстро перешли к хорошо знакомому инструментарию — административному давлению. Логика была предельно прагматичной: если пользователи не готовы менять привычные цифровые практики сами, эти практики необходимо сделать менее доступными.

Первым шагом стали ограничения на голосовые вызовы в западных мессенджерах — прежде всего WhatsApp и Telegram. Формально речь шла о «технических мерах» и «обеспечении стабильности связи», однако на практике пользователи столкнулись с ухудшением качества звонков, перебоями и частичной недоступностью функций. Это создавало искусственный дефицит: привычные каналы коммуникации переставали работать так, как раньше, тогда как отечественный мессенджер предлагался в качестве «надежной альтернативы».

Следующим этапом стало давление на бюджетников. По информации зарубежных медиа и правозащитных проектов, давление на публичных сотрудников приобрело системный характер: работников государственных учреждений начали в обязательном порядке ориентировать на установку MAX с требованием формально подтвердить это руководству. Отказ или уклонение, как сообщается, рассматривались уже не как личный выбор, а как нарушение служебной лояльности, за которым могли последовать дисциплинарные меры.

Особенно жестко эта практика, по имеющимся данным, проявилась в Крыму. Там сотрудников образовательных учреждений и государственных структур, по сообщениям СМИ, просили предоставить письменное подтверждение установки MAX — фактически расписаться в использовании государственного мессенджера. В отдельных случаях речь шла не просто о замечаниях или выговорах, а о прямой угрозе увольнения.

Параллельно давление начало распространяться и на студенческую среду — еще одну группу, формально свободную, но на практике сильно зависимую от административных решений. Все чаще стали фиксироваться случаи, когда использование MAX фактически превращалось в негласное условие доступа к образовательному процессу. Как отмечает «Новая Газета Европа», студенты российских вузов сообщали, что без установленного мессенджера они не могли получать учебные материалы, подключаться к чатам групп или своевременно узнавать информацию об экзаменах и зачетах.

В отдельных случаях отказ от установки MAX сопровождался прямыми угрозами. По свидетельствам студентов, им намекали на возможные проблемы с аттестацией, занижение оценок или даже риск отчисления. Формально такие меры не фиксировались в официальных документах, однако именно эта неформальность делала давление особенно эффективным: решение принималось «на местах», а ответственность растворялась между деканатами, преподавателями и администрацией. В результате цифровое приложение становилось скрытым фильтром доступа к базовым образовательным правам.

Очередным шагом встраивания MAX в повседневную инфраструктуру стало решениеперевести студенческие билеты и зачетные книжки в цифровой формат — через «Госуслуги» и государственный мессенджер. Соответствующий законопроект был принят Госдумой, фактически закрепив отказ от привычных бумажных документов как новой нормы. Чтобы ускорить переход, власти сделали ставку не только на административные меры, но и на систему стимулов. Студентам, установившим MAX, пообещали льготы на проездные билеты, а также скидки и бонусы при посещении музеев и концертов.

В разговоре с «После медиа» Феликс Левин, координатор «Университетской платформы”, описывает происходящее следующим образом:

«Давление на студентов и преподавателей можно разделить на две группы: "настойчивые просьбы" или фактическое давление. В некоторых университетах до кураторов групп настойчиво доводят информацию о необходимости установки MAX, при этом делают это с завидной регулярностью. Где-то, особенно на встречах с абитуриентами или первокурсниками, говорят о переходе на MAX как о свершившемся факте. В некоторых университетах ректор или проректор звонят сотрудникам, отказавающимся ставить мессенджер, и слезно умоляют это сделать, ссылаясь на то, что в противном случае их, ректора или проректора, Минобр уволит. Но в этих случаях руководство не пытается угрожать санкциями. ВШЭ — один из примеров "мягкого" внедрения мессенджера. В MAX появился канал университета. Внутренняя информация о некоторых курсах повышения квалификации для сотрудников тоже теперь только в чате в MAX, но ни студентов, ни преподавателей принудительно туда не переводят.

В других вузах студенты и преподаватели сталкиваются с непосредственным давлением и угрозами. Руководство сообщает, что ведет списки "зарегистрировавшихся" и "уклонистов". В репрессивных реалиях российских вузов сам факт постановки на "карандаш" можно воспринимать как угрозу увольнения/отчисления. Где-то используют другие полунамеки: студентам угрожают, что завалят на сессии или не допустят до госэкзаменов, не будут отвечать на вопросы о помощи, не будут обслуживать в деканате или не выпустят в туалет во время занятия. Каждый вуз сам выбирает диапазон угроз, и, как мы видим, воображения у них хватает. Где-то угрожают отчислением или дисциплинарным взысканием. Заведующая одного из отделений колледжа им. Ползунова в Екатеринбурге заставила отказавшихся под диктовку написать заявление об отчислении по собственному желанию. В Кубанском университете декан художественно-графического факультета издал приказ, в котором запретил преподавателям и студентам пользоваться другими мессенджерами, кроме MAX. Все эти угрозы — незаконные, поэтому в обоих случаях после жалоб ректору, в прокуратуру, Рособрнадзор и Минобрнауки руководство пошло напопятную. Наиболее распространенный способ давления — это переносучебной и рабочей информации в новые чаты в MAX. Таким образом руководство добивается изоляции «несогласных», если они не ставят мессенджер, то они больше не могут получать информацию об образовательном процессе. В некоторых университетах онлайн-лекции перенесли в MAX».

Феликс называет внедрение MAX «одним из способов дисциплинирования» университетского сообщества и объясняет, почему это вызывает сопротивление:

«Принуждение к установке мессенджера — один из способов дисциплинирования российского университетского сообщества. Принудительный перевод студентов и преподавателей в единый мессенджер означает дальнейшее сужение пространства для свободного общения и университетского активизма.

Личные переписки в таком формате потенциально становятся доступными третьим лицам, в том числе силовым структурам. Внедрение мессенджера, таким образом, затрагивает право на неприкосновенность частной жизни. Известно, что MAX без согласия пользователей собирает значительный объем чувствительных персональных данных, включая информацию об аккаунтах в других мессенджерах и данные геолокации.

Кроме того, принудительный перевод вузов на единую платформу ограничивает цифровые права университетского сообщества — прежде всего право на выбор инструмента коммуникации. С учетом лоббистской логики владельцев цифровых сервисов нельзя исключать сценарий, при котором студентам и преподавателям просто не оставят альтернатив, последовательно ограничив или заблокировав другие мессенджеры».

Но, по его словам, внедрение мессенджера встречается с массовым недовольством со стороны студентов и преподавателей:

«Студенты придают огласке случаи давления и связываются с различными независимыми университетскими медиа или инициативами. Студенческое медиа “Гроза” ведет мониторинг вузов, которые принуждают студентов устанавливать мессенджер. Студенты также пишут жалобы ректорам своих вузов или обращаются за помощью к правозащитным проектам (“Молнии” или “По собственному желанию”), которые в свою очередь готовят обращения в прокуратуру, Рособрнадзор и Минобрнауки. Университетские инициативы, включая Университетскую платформу, запустили в декабре общую кампанию против мессенджера MAX. Участники кампании составили шаблоны индивидуальных и коллективных заявлений против установки мессенджера для студентов и преподавателей, а также запустили петицию. Мы также планируем поддерживать кампании против установки MAX в отдельных университетах».

Логика принудительного внедрения, опробованная в университетах, была перенесена и на школьную систему — пространство еще более иерархичное и уязвимое к административному давлению. С 1 сентября 2025 года московские власти объявили о переводе школьных и родительских чатов в MAX. Официально этот шаг подавался как «рекомендательный»: центральные чиновники подчеркивали, что речь идет лишь об удобстве и унификации коммуникации. Однако, как это уже происходило ранее в вузах, на практике рекомендация во многих школах быстро превратилась в обязательство.

Расследования «Новой Газеты» и «Новой Газеты Европа» показывают, что механизм давления оказался практически идентичным университетскому. По свидетельствам источников, преподавателям и административным сотрудникам школ прямо указывали на необходимость подключения к MAX, а в случае отказа обещали выговоры, снижение стимулирующих выплат и другие дисциплинарные меры. Формально эти санкции редко фиксировались в письменном виде, однако именно их неформальный характер делал систему особенно действенной: решение оставалось за руководством конкретной школы, а ответственность — размытой.

После образования и школьных чатов логика принудительного внедрения MAX вышла за пределы отдельных социальных институтов и перешла на уровень повседневного взаимодействия граждан с государством. Следующим, куда более чувствительным инструментом давления стала техническая привязка доступа к порталу «Госуслуги» — ключевой цифровой инфраструктуре — к национальному мессенджеру. Если ранее установка MAX могла быть формально обойдена, то к концу года этот люфт начал стремительно исчезать.

С 5 декабря 2025 года механизм авторизации на портале «Госуслуги» был изменен: при входе с мобильных устройств пользователи столкнулись с исчезновением возможности получить код подтверждения через SMS. Вместо этого система начала настойчиво предлагать использовать национальный мессенджер MAX как основной канал двухфакторной аутентификации. Формально альтернативные способы входа сохранялись, однако на практике для значительной части пользователей MAX стал фактически обязательным — кнопка «Пропустить» исчезла, а отказ от установки мессенджера осложнял доступ к государственным сервисам.

Для людей со статусом «иностранного агента» обязательная связка MAX и «Госуслуг» означает не просто потерю цифрового выбора, а резкое усиление институциональной уязвимости. Этот статус уже предполагает расширенную отчетность и постоянный контакт с государством, а принудительное использование государственного мессенджера, интегрированного с ключевой административной платформой, концентрирует чувствительные данные в едином контролируемом контуре. В результате стирается граница между формальным надзором и повседневной жизнью: возрастает риск деанонимизации контактов, давления на профессиональное окружение и самоцензуры, особенно в журналистике, академической и правозащитной работе. Архитектурно это превращает статус иноагента из юридической метки в цифровое ограничение, встроенное в инфраструктуру доступа к базовым государственным услугам.

Несмотря на скепсис и открытое недоверие со стороны пользователей, форсированный переход на MAX не был остановлен или скорректирован. Напротив, по совокупности решений и сигналов «сверху» стало ясно: речь идет о политической задаче, поставленной в жесткие сроки. Обязательная предустановка приложения, привязка к «Госуслугам», административное давление на бюджетников, студентов и школьные учреждения указывали на наличие централизованной воли — перевести коммуникацию внутри страны на единый мессенджер до конца года, независимо от общественной реакции.

Цифровой авторитаризм как новая политическая норма

Давление на интернет-среду сегодня все меньше выглядит как сугубо российская особенность и все больше — как глобальный тренд. Свободный интернет начала 2000-х, построенный на идее открытости, децентрализации и минимального вмешательства государства, фактически ушел в прошлое. Его место занял фрагментированный цифровой ландшафт, в котором пространство онлайн-коммуникаций поделено между крупными технологическими корпорациями и все плотнее охвачено государственным регулированием.

Пик глобализации интернета, похоже, уже пройден. То, что в 2000-е воспринималось как единое транснациональное пространство без границ, сегодня все быстрее распадается на национальные сегменты. Государства все активнее говорят о «цифровом суверенитете» и защите информационной среды от внешнего влияния — будь то иностранные платформы, трансграничные потоки данных или политическое воздействие из-за рубежа. В этой логике интернет перестает быть универсальной сетью и превращается в объект государственной безопасности, сопоставимый с энергетикой или обороной.

Наиболее далеко по этому пути продвинулся Китай, выстроивший многоуровневую систему интернет-контроля, известную как «Великий файрвол». Она сочетает технологическую фильтрацию трафика, жесткое регулирование платформ и развитие собственных цифровых экосистем, полностью замещающих западные сервисы. Китайский опыт часто описывают как пример «эффективной суверенизации»: пользователи не просто изолированы от глобального интернета, но встроены в альтернативную, функционально насыщенную инфраструктуру, находящуюся под постоянным государственным надзором.

Именно на эту модель все чаще оглядываются российские власти. В официальной риторике Китай выступает доказательством того, что жесткая цензура и технологическое ограждение не обязательно означают цифровую деградацию.

При этом тенденция к «закрытию» интернета заметна не только в авторитарных режимах. Европа и США — пусть и в иной, более мягкой форме — движутся в сходном направлении, последовательно ограничивая влияние иностранных цифровых сервисов, прежде всего китайских. Под предлогом защиты национальной безопасности, персональных данных и критической инфраструктуры западные государства вводят все более жесткие требования к платформам, усиливают контроль над трансграничными потоками данных и расширяют полномочия регуляторов.

В США это выражается в попытках ограничить или запретить работу китайских приложений, подозреваемых в сборе данных и сотрудничестве с иностранными государствами, а в Евросоюзе — в формировании сложной нормативной архитектуры цифрового надзора. Законы вроде GDPR, Digital Services Act и Digital Markets Act формально направлены на защиту прав пользователей и борьбу с монополиями, однако одновременно они усиливают роль государства как арбитра и наблюдателя в онлайн-среде. Платформы обязаны раскрывать алгоритмы, оперативно удалять контент и передавать данные по запросу властей.

На этом фоне все чаще звучит мысль, что единственным реальным способом переломить тренд на суверенизацию и тотальный контроль интернета могло бы стать массовое движение самих пользователей. Речь идет не о протесте против конкретного приложения или закона, а о более радикальном сдвиге — требовании социализации цифровых платформ и возвращения контроля над данными тем, кто эти данные производит. В такой логике интернет перестает быть территорией государств или корпоративных экосистем и вновь рассматривается как общее социальное благо.  Это означало бы отказ от модели, в которой частные корпорации монетизируют поведение миллиардов людей, а государства используют те же данные для надзора и дисциплины.

****

В российском случае «цифровой суверенитет» окончательно перестал быть про безопасность и развитие — он стал эвфемизмом для централизованного контроля над повседневной жизнью. Через MAX, принудительную интеграцию с «Госуслугами» и административное давление государство последовательно ликвидирует саму возможность выбора в цифровой среде, подменяя добровольность технической неизбежностью. Интернет в России больше не рассматривается как пространство коммуникации и самовыражения — его превращают в инфраструктуру подчинения, где доступ к образованию, работе и базовым правам обусловлен лояльностью к навязанной платформе. Формально этот курс вписывается в глобальный тренд фрагментации сети, но, по сути, он ближе к китайской модели без китайских ресурсов и доверия. В результате страна движется не к цифровой автономии, а к цифровой зависимости — от единого оператора, единого интерфейса и единой политической воли, не оставляющей пользователю ни альтернатив, ни голоса.

‍