«Шутки в сторону!»

Уныние vs. способность к действию

«Патриарх Кирилл предупредил россиян об опасности уныния» — такой заголовок появился в нескольких официальных СМИ на третий день Великого Поста, 25 февраля 2025 года. Следом, 12 марта, протоиерей Александр Ильяшенко поддержал главу РПЦ, напомнив пастве, что уныние ничуть не лучше «убийства, воровства и пьянства», и пригрозил прихожанам адскими муками за депрессию.

Уныние — один из семи смертных грехов; в христианском богословии оно известно как «акедия» — сложное понятие, в которое входит и пушкинская «тоскующая лень», и апатия с безволием, и меланхолия. В «Божественной комедии» Данте грешники, виновные в унынии, томятся в четвертом круге Чистилища. Данте опирался на аристотелевскую теорию добродетелей — представление о том, что добродетель всегда находится между двумя крайностями. Смертные грехи он понимал как патологическое падение в одну из этих крайностей. Унывающий, который не нашел в себе сил любить истинное благо, грешит ровно так же, как тот, кто ударился в противоположную крайность и возлюбил ложное. За этим теологическим построением уже виден посыл, который стал одной из главных инноваций политической философии Нового времени: уныние — это потеря способности к действию, в том числе политическому.

Маловероятно, что российский клерикальный истеблишмент под борьбой с унынием предполагает торжество радости, силы и тем более проявления социально-политического потенциала народа. На практике российское государство, используя церковь как один из каналов идеологической власти, делает все, чтобы уныние было единственным доступным состоянием. Его начали культивировать в России задолго до войны с Украиной. 

Попытка вылечиться от уныния в России буквально криминализирована. Помимо ставшей обыденностью квазиюридической практики уголовного преследования за посты и мемы, можно вспомнить и о непрямых свидетельствах. Среди них — дело Дарьи Беляевой из Екатеринбурга: популярный и вполне легальный до 2016 года антидепрессант бупропион был приравнен экспертом-криминалистом к наркотическому веществу по формальному сходству химической формулы. Психиатрическая экспертиза признала девушку невменяемой, и обвинение потребовало принудительного лечения. К этому можно добавить и возобновление карательных тенденций в отечественной психиатрии в целом — отказ от МКБ-11, репрессии против людей с расстройствами аутистического спектра, — и все это на фоне взрывного роста продаж антидепрессантов в стране. 

Политическая философия печали: Спиноза, Делёз, Негри

Чтобы понять, почему российское государство так последовательно преследует за смех, нужно вернуться к вопросу, который политическая философия поставила еще в XVII веке: что такое печаль и радость как политические инструменты? Первым его сформулировал нидерландский философ Бенедикт Спиноза. В трактате «Этика» он выстроил теорию аффектов — эмоциональных состояний, которые движут человеком. По Спинозе, жизнь — это непрерывное движение между радостью и печалью. Радость — это рост способности действовать, печаль — ее убывание. За геометрической сухостью этой схемы скрывается кое-что важное для политики.

Спиноза — фигура парадоксальная: одновременно «сатанинский атеист» и «святой мирского разума», как называет его итальянский философ Антонио Негри в работе «Дикая аномалия». Негри противопоставляет его Томасу Гоббсу — английскому философу, убежденному, что без абсолютного суверена жизнь людей неизбежно превращается в «войну всех против всех». Гоббс строит власть как механизм подавления — то, что Негри называет potestas. У Спинозы он обнаруживает принципиально иную интуицию: власть возникает не сверху, а из самой способности людей действовать сообща. Негри называет эту способность potentia; она не нуждается ни в каком внешнем принуждении.

Ключевая формула Спинозы из «Богословско-политического трактата»: «Суеверие порождается, сохраняется и поддерживается страхом». Страх и суеверие образуют самоподдерживающийся контур: страх толкает людей к суеверию, суеверие закрепляет невежество и покорность, покорность воспроизводит страх. Это и есть potestas — централизованная, трансцендентная, командная власть над людьми. Ей противостоит potentia — мощь самих людей, их способность к действию. Негри пишет: «Власть (potestas) — это суеверие, организация страха, небытие; мощь (potentia) противостоит ей, конституируя себя коллективно». 

Французский философ Жиль Делёз в лекциях 1978–1981 годов доводит мысль Спинозы до предельной конкретности. Тиран, священник, раб — все трое культивируют печаль. «Ради своей политической власти тиран имеет потребность культивировать печаль; священник имеет потребность культивировать печаль». Оба изображают человека существом жалким, ибо из жалкости следует заповедь, а из заповеди — послушание. 

Делёз возвращается к вопросу, который, по его словам, ошеломлял самого Спинозу: «Почему люди сражаются за собственное рабство?». Ответ — в логике аффектов. Тот, чья жизнь организована вокруг страха, вины, ресентимента, утрачивает способность действовать. Он не просто не хочет бунтовать — он не может хотеть. Его мощь (potentia) стремится к нулю. Отсюда следует и обратное: желание, возникающее из радости, при прочих равных условиях сильнее, чем то, которое возникает из печали. Радость — не просто приятный аффект; это условие того, что человек вообще способен что-то делать. Смех, как аффект радости, разрывает цепочку страха и суеверия — пускай не потому что разоблачает власть, но хотя бы потому что человек, который смеется, хотя бы на мгновение выходит из-под ее юрисдикции. Его способность к действию (potentia) растет. Для системы, выстроенной на страхе, уже этого достаточно.

Гномы, пудинги, мемы: краткая история смеха как сопротивления

Если тирании необходимо уныние, то все, что ему препятствует, по определению политично — даже если сам человек этого не осознает. Именно этот вопрос — как политика констатируется через смех? — задает исследователь Патрик Джамарио в работе «Смех как политика», вводя термин «гелополитика» [В переводе с греческого языка gelōs означает смех — прим. авт.]. Смех дестабилизирует иерархии суверенной власти именно потому, что не имеет рациональных оснований: он не основан ни на каких аргументах, он просто на мгновение выводит субъекта из-под юрисдикции страха.

Антрополог Джеймс Скотт в книге «Оружие слабых» описал инструменты народного сопротивления: волокиту, притворство, злобные прозвища, анонимный саботаж — «социальную лавину мелких актов неподчинения, осуществленную коалицией без имени, без организации, без лидерства». Скотт назвал это «скрытым транскриптом»: за кулисами публичного конформизма существует параллельный дискурс — насмешливый, не признающий иерархий, которые на сцене кажутся незыблемыми. Юмор — часть этого транскрипта: это тоже «оружие слабых». Шутка делает «невообразимое вообразимым»: «то, что может сойти за “просто шутку,” вполне может позднее стать реальностью».

История дает этому конкретные подтверждения. В Западной Германии 1960-х берлинская Коммуна 1 создала Spassguerilla — «партизан веселья», устраивавших «пудинговые покушения» на политиков и превращавших суды в перформансы. Когда активиста Фрица Тойфеля попросили встать перед судьей, он ответил: «Если это поможет установить истину», — и зал разразился «освобождающим смехом от авторитарных манер». Но когда полиция застрелила студента Бенно Онезорга, юмор исчез из протестного репертуара: перед лицом прямого насилия смеяться становится невозможно.

«Оранжевая альтернатива» в Польше 1980-х открыла другую логику. Активисты выходили на улицы Вроцлава в костюмах гномов — персонажей детских стихов. Юмор парализовал государственный аппарат: у советской системы не было механизма реагирования на абсурд. Солдаты не могли поднять оружие на людей в карнавальных костюмах. Создатель движения Вальдемар «Майор» Фидрих вспоминал: «Улица Вроцлава медленно перестает бояться, и через участие в веселье люди учатся поддерживать более серьезный протест… страх задержания испаряется». Формула Спинозы здесь работает буквально: радость производит прирост способности действовать (potentia), и этот прирост ведет от смеха к выходу на площадь.

Но смех — не всегда надежный союзник. Проблема не в том, что он слаб, а в том, что он неразборчив. Юмор действует как «эпистемическая кислота»: он подрывает стабильность любых систем смысла — и репрессивных, и тех, что держат вместе само сопротивление. Он одинаково хорошо работает и как симптом протеста, и как инструмент консолидации вокруг власти — и не всегда понятно, чем именно он является в конкретный момент. 

В позднем СССР за анекдотами стояло реальное недовольство граждан, но свергнуть режим они не могли — анекдоты были скорее симптомом нелегитимности власти и грядущего коллапса, а не инструментом ее демонтажа. Анекдот был единственно возможной формой протеста там, где любые другие исключены, — и именно поэтому он указывал на нелегитимность режима, не разрушая его. В 1985 году исследователь Александр Штромас именно на основании советских анекдотов вывел аргумент о неизбежном крахе СССР — за шесть лет до события. Анекдоты были верхушкой айсберга: под ними скрывалось недовольство, выплеснувшееся наружу при первой возможности. При нацизме юмор работал иначе. Режим сам активно производил смех — партийная пресса выпускала сатирические журналы, официальный юмор был частью пропаганды. Рассказанные шепотом анекдоты о чиновниках власть в целом терпела, ведь они не угрожали системе. Послевоенный миф о том, что немцы таким образом «внутренне сопротивлялись», был самооправданием задним числом. Смех не подрывал нацистский режим — он был частью его культуры и работал на сплочение тоталитарного сообщества. Между освободительным и фашистским использованием смеха дистанция минимальная, и именно это делает его политически ненадежным инструментом.

Отчасти эту ненадежность объясняет различие между иронией и цинизмом. Исследовательница Мария Брок разграничивает их так: ирония «содержит надежду и веру в возможность радости», цинизм — нет. Она показывает, как позднесоветский цинизм — «притворное непризнание», участие в ритуалах идеологии без веры в их содержание — породил стеб: жанр пародии через сверхидентификацию с официальным дискурсом. Знаменитый перформанс Сергея Курёхина «Ленин — гриб» (1991), после которого Ленинградский комитет партии выпустил официальное опровержение («млекопитающее не может быть растением»), — образцовый пример стеба: пустота официального языка обнажается в тот момент, когда власть вынуждена серьезно отвечать на абсурд. Путинский режим, однако, по наблюдениям журналиста Питера Померанцева, превратил сам цинизм в инструмент управления — «мир масок и поз, пустой и красочный, с ничем в ядре, кроме власти ради власти». По Спинозе, различие между иронией и цинизмом — это различие между радостным и печальным аффектом: оба дистанцируют от реальности, но ирония увеличивает способность к действию (potentia), а цинизм — уменьшает.

От «эффекта Мотузной» к мемной войне

Российское государство давно поняло: смех — это политический акт. Если понимать под политикой механизмы ненасильственного убеждения и влияния, то юмор оказывается политическим по самой своей природе: в шутках скрывается инакомыслие, через них распространяется критика и формируются мнения. В системе, где любая организованная оппозиция разгромлена, а публичное несогласие криминализировано, смех становится одной из немногих форм политического высказывания. Именно поэтому борьба с юмором идет отнюдь не на шутку.

Знаковым для истории российских репрессий за мемы стало дело Марии Мотузной — двадцатитрехлетней жительницы Барнаула, обвиненной в 2018 году по статье 282 УК (возбуждение ненависти) и статье 148 (оскорбление чувств верующих) за мемы, сохраненные в альбоме «ВКонтакте» тремя годами ранее. В Центре «Э» ее убедили подписать явку с повинной, пообещав, что дело не дойдет до суда — оно дошло. Параллельно в том же Барнауле разворачивались похожие дела: студента Даниила Маркина обвинили в экстремизме за мем с воскресшим Джоном Сноу из «Игры престолов», строителя Андрея Шашерина — за религиозные карикатуры. Все три дела были возбуждены по заявлениям одних и тех же двух студенток юрфака, специализировавшихся на поиске оскорбительного контента в чужих аккаунтах. Правозащитная организация «Агора» назвали это «эффектом Мотузной»: история девушки разошлась в СМИ и запустила цепь событий, приведших к частичной декриминализации статьи 282. Но «эффект» оказался временным — смягчение одной статьи не изменило логики системы: место «возбуждения ненависти» заняли статьи о «дискредитации армии», «распространении заведомо ложной информации» и «неуважении к власти», а преследование за старые публикации только усилилось.

Дело красноярского студента-юриста Алексея Свердлова (2017) обнажило другой механизм. Свердлов учился на юрфаке и планировал стать следователем — на втором курсе проходил практику в Следственном комитете. В июне того года его задержали прямо у дома, отвезли в ФСБ и предъявили распечатки мемов, сохраненных на его странице «ВКонтакте» — картинок  из пабликов MDK и «Орленок». Сотрудники ФСБ сами «похихикали над шутками» — и предложили сотрудничать. Свердлов отказался; через четыре месяца на него завели дело по статье 282. Мемы здесь использовались не как основание для наказания, а как рычаг для вербовки: институциональная логика авторитарной власти превращает любой материал в инструмент принуждения.

К 2026 году репрессивная машина вышла на новый уровень. В марте «Новая газета» опубликовала расследование «Пост сдал», документирующее систематическое прочесывание Центром «Э» архивов социальных сетей: граждан привлекают за публикации десяти-пятнадцатилетней давности, легальные на момент размещения. Нацбола задержали за пост 2016 года. Женщину из Нижнего Новгорода оштрафовали за фотографию из поездки в Индию с изображением древнего символа солнца. Москвичку задержали за видео четырнадцатилетней давности, вменив «пропаганду ЛГБТ» по закону, принятому на двенадцать лет позже публикации. Конституционный суд санкционировал эту практику, введя доктрину «длящегося преступления»: пока пост доступен в сети, вы совершаете правонарушение — неважно, что в момент публикации он был легален.

Государство не просто преследует за мемы — оно выстраивает для этого целый законодательный аппарат. Алексей Семененко, редактор сборника «Сатира и протест в путинской России», описывает, как статья 282 УК, закон о блогерах (2014), запрет использования фотографий публичных лиц в мемах (2016), закон о «неуважении к власти» (2019) образуют систему, в которой Семененко фиксирует ситуацию «двойной реальности»: сатира существует одновременно в двух пространствах — официальном и неофициальном, балансируя между дозволенным и запрещенным. Эта структурная двойственность знакома по советскому опыту; разница в том, что неофициальное пространство переехало в интернет — где оно, в отличие от советского андерграунда, остается относительно доступным, но именно поэтому и досягаемым для государственного мониторинга.

Но есть и другой парадокс. Критические мемы о Путине, при всей своей агрессивности, могут одновременно усиливать мифологизацию его фигуры.  Семененко показывает, как многолетний поток онлайн-сатиры — анекдоты,  карикатуры и мемы — стал частью процесса мифологизации Путина: его фигура постепенно превращается в мифологический персонаж, чья личность заменяет собой идеологию. Исследователь Брэдли Виггинс, проанализировавший 167 мемов конфликта 2014 года, показывает, как это работает на практике: «пророссийские» мемы строились на образе путинской маскулинности и силы, тогда как «проукраинские» смеялись над российским руководством через юмор и отсылки к голливудскому кино. Но в центре и тех и других стоял один и тот же персонаж. Путин в мемах — это не политик с программой, а персонаж, которого сторонники наделяют силой и моральным превосходством, а противники делают мишенью для насмешек. Это и есть «персонализация политики как спектакля»: власть держится на образе, и даже критические мемы функционируют внутри этого спектакля. 

Интернет-мем — это «скрытый транскрипт» Скотта, вышедший из-за кулис на публичную сцену. Исследовательница Анастасия Денисова в книге «Интернет-мемы и общество» описывает мемы как «цифровой карнавал» — пространство, где иерархии подрываются и официальный язык теряет монополию на описание реальности. Мемы работают и как mindbombs — символические взрывные устройства, которые могут дремать до подходящего момента, — и как fast-food media, короткие тизеры к более серьезным расследованиям и политическим высказываниям. Один из российских мемоделов, у которых Денисова  брала интервью еще в 2014 году, сказал: «Сатира и юмор позволяют сохранить здравый рассудок, когда читаешь российские новости. Если воспринимать все серьезно, остается либо суицид, либо психушка». Денисова называет это slow burn resistance: в условиях, когда открытый протест невозможен, мемы становятся формой «тлеющего сопротивления» — поддержанием альтернативного потока идей и психологической самозащитой от государственной пропаганды. Мемоделы прячутся под псевдонимами, ведут анонимные телеграм-каналы и дистанцируются от любой организованной политики — однако, в своей деятельности они продолжают более давнюю традицию советского самиздата. Несмотря на то, что технологии меняются, логика остается та же: заимствовать элементы господствующей культуры, чтобы на их основании выработать ее критику.

Исследовательница Светлана Шомова разобрала более тысячи мемов российского протеста 2017–2019 годов и зафиксировала их главную особенность: мемы не остаются в интернете. Резиновая уточка из расследований Навального появлялась на площадях как физический объект; бумажные самолетики — логотип теперь заблокированного Telegram — вылетали из окон; мем-обезьяна с подписью «Бунд!» появлялась на плакатах; на акциях в Петербурге участники несли стилизованную икону Павла Дурова. В этом принципиальное отличие российских протестных мемов от советских анекдотов, замкнутых в приватном пространстве кухонь: они материализуются, обретают тело, выходят на площадь. Администратор крупнейшего паблика MDK Роберт Панчвидзе прямо заявил в интервью Шомовой: «Мемы — универсальная единица коммуникации не только для молодежи, но и для аудитории до 45 лет. Создав правильный мем, можно привлечь внимание как к политической личности, так и к политическому событию». Мемы стали политическим инструментом — и в России это знают обе стороны: и те, кто их создает, и те, кто возбуждает за них уголовные дела. Но Россия здесь далеко не единственный пример.

Российский кейс показывает, как смех выживает вопреки государственному давлению. Украинский же показывает другое: что происходит, когда юмор направлен не против собственного режима, а против внешнего агрессора. 24 февраля 2022 года, в первый день полномасштабного вторжения, украинский пограничник на острове Змеиный ответил на требование российского военного корабля сдаться: «Русский военный корабль, иди на ***». Эти слова облетели весь мир: ее выпустили на почтовых марках, нанесли на билборды, превратили в мем на многих языках. Украина за несколько месяцев превратила мемы в отдельный инструмент военного сопротивления. Исследовательница Тине Манк называет происходящее «мемной войной» — компонентом кибервойны и информационного противостояния, в котором мемы стали неформальной оборонной тактикой, опровергающей российскую пропаганду, поддерживающей информационный поток о войне и мобилизующей международную поддержку. 

Антрополог Лаада Биланюк, изучавшая этот взрыв творчества в социальных сетях, предложила метафору «мемы как антитела»: мемы работают как иммунный ответ на вторжение и войну, которая в том числе является войной за существование украинского языка и культуры. Некоторые из мемов являются прямым ответом на российский нарратив о том, что Украина «часть русского мира». Среди них можно вспомнить «Скажи паляниця» — кодовое слово, превратившееся в мем: название обычного круглого хлеба, которое невозможно произнести правильно, если украинский для тебя неродной, и которое выдавало русского солдата на блокпосту лучше любых документов. Как точно замечает антропологиня Кэтрин Уоннер: «Интенсивность лишения и чувства предательства нашли, контринтуитивно, выражение в юморе, который был превращен в орудие для нанесения удара». Здесь мемы — не способ «выпустить пар», а полноценный инструмент войны. В терминах Негри, это учреждающая власть множества — не авторитарная сила, навязанная сверху, а мощь самих людей, их способность действовать. Она «взрывает любое предшествующее равновесие» — в данном случае то, которое было навязано агрессором.

Ни в российском, ни в украинском случае мемы не предлагают образа лучшего мира — но в обоих они фиксируют отказ принимать существующий политический порядок как должное. Патриарх Кирилл предупреждал об опасности уныния, но именно уныние российская власть и производит. Мемы — это несогласие, встроенное в саму реальность: они обнажают абсурд системы и открывают возможность помыслить альтернативу. Именно в этом и заключается политический смысл юмора: он не свергает власть, а создает людей, способных ее не бояться — и тем самым наращивает ту живую силу множества, которая может действовать.