Когда снова уходят киты

В философской повести-притче чукотского писателя Юрия Рытхэу (Рытгэв) «Когда киты уходят» рассказывается легенда о кровном родстве людей и китов, которые гармонично сосуществуют друг с другом много веков,  пока один из вожаков племени не переступает через священный завет и не убивает кита. После этого те навсегда уплывают от берегов Чукотки, обрекая человеческий род на борьбу за выживание и духовную гибель. Эта повесть хоть и основывается на легенде, но крайне иллюстративно демонстрирует, насколько океан и морские животные вплетены в социальную и экологическую жизнь коренных народов Чукотки и одновременно превращает китов, навсегда уплывающих от человека, в яркую метафору нынешних экологических проблем. 

Согласно некоторым исследованиям, практики взаимодействия с морем и океаном, традиционные для коренных сообществ Чукотки, могут стать наиболее эффективными и устойчивыми в ситуации современного экологического и климатического кризиса. Однако полномасштабное вторжение России в Украину, во-первых, значительно ухудшило положение коренных народов на территории России, и во-вторых, усложнило коммуникацию между родственными сообществами Чукотки и Аляски. Иными словами, война ударила не только по людям и институтам, но и по каналам передачи экологического знания: стало труднее сверять наблюдения о льде, животных, погоде и море между двумя берегами Берингова пролива.

‍

До XX века: Трансберинговое пространство без жесткой границы

Чукотка занимает особенное место на социально-политическом ландшафте России. Несмотря на то что первые попытки колонизации можно отсчитывать еще от экспедиции Семена Дежнева в 1648 году, вплоть до начала XX века российское присутствие на Чукотке оставалось слабым и многие районы фактически не контролировались метрополией. Поэтому коренные сообщеcтва, в первую очередь чукчи, сибирские юпики, эвены, а так же чуванцы существовали крайне автономно, выстраивая локальные торговые, дипломатические и экологические отношения между собой и родственными народами на Аляске [Самоназвание чукчей часто передают как лыгъоравэтльан / луораветланы; в российской официальной традиции сибирские юпики, или юпигыт до сих пор известны как эскимосы; самоназвание чуванцев связывают с формами этэль / этал / атал — прим. авт.]. Трансберинговое пространство фактически не имело четкой политической границы и представляло собой единое пространство для совместного товарообмена, социальной коммуникации и природопользования. 

‍

1920-е годы: советизация и установление государственного контроля

Лишь с политикой советизации в 1920-е Москве удалось установить на Чукотке централизованную власть, необходимую для вытеснения американских торговцев с территории и проведения политики коренизации. В 1924 году был создан Комитет Севера, который должен был институционально поддерживать создание «новых советских национальностей». Политика коренизации, с одной стороны, обеспечила письменностью бесписьменные языки, дала толчок развитию «национальных» культур и расширила доступность медицины и образования на Чукотке. С другой, коренизация, безусловно, была примером того, как через советские институты колонизировались и подчинялись коренные сообщества: советская власть сама конструировала и определяла административные границы, конструировала иерархию коренных народностей и вписывала историю жителей Чукотки в коммунистические представления о прогрессе и государственном развитии.

Если до 1920-х коренные сообщества пользовались автономией в торговых и социальных связях с родственными группами на Аляске, то советское государство попыталось криминализировать поездки на острова Св. Лаврентия и западное побережье Аляски. Таким образом, некогда трансграничные передвижения по Берингову проливу к родственникам могли классифицироваться как контрабанда, шпионаж или нарушение государственной границы. 

‍

1930–1980-е годы: коллективизация и «ледяной занавес»

Но наибольшим ударом по коренным сообществам на Чукотке стала политика коллективизации 1930-х. Эскимосов, которые в основном занимались морской охотой, стали объединять в артели, подчиняя логике плановой экономики и централизованного снабжения. Многие чукчи (лыгъоравэтльан), ведущие в основном кочующий образ жизни и владеющие большими стадами оленей, были репрессированы как представители «кулачества». Перенос советских классовых категорий на чукотскую жизнь разрушал структуру коренных сообществ: например, преследование шаманов в рамках советской антирелигиозной политики затрудняло передачу знаний между поколениями, в том числе знаний о практиках, касающихся экологии и взаимодействия с океаном. 

В 1948 году свободное передвижение через пролив было окончательно прекращено. По аналогии с «железным занавесом» наглухо закрытую границу между двумя континентами назвали занавесом «ледяным» — Ice Curtain. Такое решение советского руководства стало следствием начала Холодной войны и привело к тому, что вплоть до 1988 года эскимосы и чукчи (лыгъоравэтльан), живущие у побережья, были отрезаны от визитов родственников на западе Аляски и островах Берингова пролива. Это не только привело к тому, что единые места памяти родственных коренных сообществ, такие как могилы и места проживания предков, стали недоступны для советских граждан, но и ослабило языковые и экологические связи между коренными народами по обе стороны пролива. Например, это затруднило традиционную для эскимосов охоту на китов, так как часть миграционных путей животных оказалось по советскую сторону границы. Кроме того, фактически прекратился обмен добываемыми биоресурсами — тюленьим и китовым жиром, одеждой из оленьих шкур, а также пушниной. Это, во-первых, лишило сообщества доступа к ряду жизненно важных в условиях Крайнего Севера ресурсов, а во-вторых, разрушило складывающуюся на протяжении столетий систему взаимодополняющего природопользования, основанную на бережном распределении ресурсов и близкую современным принципам устойчивого развития.

«Ледяной занавес» официально открылся лишь в 1988 году, когда разъединение родственных коренных сообществ символически завершилось «Полетом дружбы» из города Нома на Аляске в чукотский поселок Провидения. Политика сближения не остановилась на формальном восстановлении связей между Чукоткой и Аляской. 10 июля 1991 года вступило в силу соглашение о безвизовых поездках коренных жителей Берингова пролива. Представители коренных сообществ Чукотки, западного побережья Аляски и островов между континентами получили возможность посещать своих родственников и места памяти по обе стороны пролива, хотя практическая реализация этих поездок была ограничена экономическими трудностями и условиями приграничного контроля. Такая разморозка отношений помогла восстановить некоторые социальные и культурные связи, но к массовым практикам экологического товарообмена, как в первой половине XX века, коренные сообщества так и не вернулись. 

‍

1990-е годы: самоорганизация и «темное десятилетие»

После распада Советского Союза у коренных сообществ появилась возможность для более свободной самоорганизации. На рубеже 1980–1990-х годов возник широкий спектр коренных объединений — от общероссийской Ассоциации коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока до региональных объединений, таких как «Ямал — потомкам!», «Ясавэй», «Тхсаном» и Ассоциация коренных малочисленных народов Чукотки, и независимых экспертных и правозащитных сетей. Они выдвигали требования не только культурного возрождения, но и признания коллективных прав на землю, природные ресурсы, традиционное хозяйство и участие в принятии решений. Однако позднее значительная часть этого движения была встроена в государственные институты, поставлена в зависимость от административного и корпоративного финансирования либо подверглась давлению.

Несмотря на начало политической самоорганизации, ключевым препятствием к реальному политическому участию коренных народов Чукотки в управлении своей территории стал в том числе экономический кризис 1990-х. Антрополог и исследователь эскимосских сообществ на Чукотке Дмитрий Опарин отмечает, что «Чукотка была страшно бедным регионом в девяностые годы» и в связи с отдаленностью от федерального центра и логистическими трудностями многие поселения коренных народов столкнулись с нехваткой ресурсов и еды. 

Положение Чукотки в 1990-е годы можно описать как форму «колониального оставления» (colonial abandonment). Это не устоявшийся термин применительно к российскому Северу, а предлагаемая здесь аналитическая рамка, соединяющая идеи антрополога Жоау Биэла о «зонах социального оставления» и работы Энн Лоры Столер об имперском руинировании. После распада СССР государство в значительной степени отказалось от созданной им системы снабжения, транспорта, здравоохранения и поддержки традиционного хозяйства, однако не передало коренным сообществам реального контроля над землей, ресурсами и политическими институтами. Поэтому кризис Чукотки нельзя свести лишь к временному отсутствию государства: социальное отступление центра сочеталось с сохранением административной власти и даже с подавлением независимой коренной мобилизации. Исследовавшая регион в этот период антрополог Пэтти Грей называет 1990-е «темным десятилетием» и показывает, что распад хозяйственной инфраструктуры, приватизация и демографический кризис сопровождались усилением авторитарного регионального управления. В этом смысле понятие колониального оставления применимо к Чукотке, если понимать его как избирательное отступление государства от социальных обязательств при сохранении контроля над территорией и ограничении политической субъектности коренных народов.

Дмитрий Опарин отмечает, что именно в этот момент важную роль сыграли восстановившиеся связи между континентами: «Американцы [имеются в виду родственные эскимосам коренные сообщества, проживающие на территории США] очень помогали Чукотке, в том числе продуктами, медикаментами, одеждой в кризис девяностых годов». 

Несмотря на экономический кризис, продолжился обмен знаниями в области морского природопользования. По словам Дмитрия Опарина, возвращение китовой охоты в 1990-е годы стало для коренных морских сообществ Чукотки не просто восстановлением промысла. Это было возвращение прерванной связи с морем — с животными, пищей, навыками, памятью и культурной самостоятельностью. Поэтому для чукотских охотников было так важно смотреть и на опыт Аляски: по другую сторону Берингова пролива юпики добывают тех же животных, но делают это в другом политическом и институциональном контексте. Сравнение с Аляской позволяло заново осмыслить собственную практику — уже не как пережиток прошлого, а как часть живой трансграничной морской культуры и океанического менеджмента. 

‍

2000–2010-е годы: промышленное освоение и ограниченная субъектность

По мере укрепления федеральной вертикали в 2010-е главным конфликтом стало промышленное освоение территорий проживания коренных народов Чукотки: добыча нефти, газа, угля, золота, и других ресурсов, строительство трубопроводов, дорог, портов и гидроэнергетических объектов.

Несмотря на то что российское законодательство предусматривает участие коренных представителей в отдельных процедурах, прописанных в  федеральном законе 1999 года «О гарантиях прав коренных малочисленных народов РФ», оно не закрепляет полноценного принципа свободного, предварительного и осознанного согласия. Поэтому при освоении территорий коренных сообществ Чукотки ресурсодобывающие компании нередко начинали консультации лишь после утверждения ключевых решений, не допуская к их обсуждению независимых представителей местного населения. 

Другой показательной политикой по отношению к правам коренных народов стал тот факт, что с момента принятия в 2001 году Федерального закона № 49-ФЗ «О территориях традиционного природопользования коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации» на федеральном уровне так и не была создана ни одна такая территория, что было отмечено в докладе Комитета по ликвидации расовой дискриминации ООН.

Давление российского правительства заключалось также и в бюрократизации коренной идентичности. В постсоветской России принадлежность к коренному народу постепенно превратилась не только в вопрос самоидентификации и родства, но и в административно доказываемый статус. Создание федерального реестра лиц, относящихся к коренным малочисленным народам, должно было упростить доступ к льготам, охоте и рыболовству. Однако, как отмечают исследователи, реестр индивидуализирует права, которые по своей природе связаны с коллективом, территорией и образом жизни. Необходимость документально подтверждать государству собственную принадлежность, чтобы пользоваться ресурсами, которыми его семья пользовалась поколениями, может рассматриваться как инструмент административного колониализма. 

‍

2010-е годы: секьюритизация Чукотки и ослабление связей с Аляской

В контексте сотрудничества коренных народов Чукотки и родственных сообществ, проживающих в США, политика постсоветской России также была ограничивающей. По мере укрепления в России авторитарного режима и ухудшения внешнеполитических отношений с Европой и США, Чукотка все более стала рассматриваться Москвой как пространство государственной безопасности, что приводило к усилению пограничного режима и секьюритизации Чукотки. Если в 2000-е коренные сообщества страдали от административного давления со стороны государства и ресурсодобывающих компаний, то в 2010-е, особенно после аннексии Крыма в 2014 году, связи жителей Чукотки с родственниками в США затруднились уже по политическим причинам. 

Антрополог Дмитрий Опарин подчеркивает, что Чукотка всегда была сложным регионом не только из-за расстояний и дороговизны поездок, но и из-за своего пограничного статуса. Исследователь вспоминает, что сам какое-то время ездил туда по пропускам и должен был сообщать пограничникам, куда направляется. «Если у тебя нет прописки на Чукотке, ты не можешь просто так взять и прилететь туда. Это пограничный регион», — отмечает исследователь. По его словам, этот контроль стал частью повседневной реальности региона: к нему привыкли и местные жители, и исследователи. Международные контакты коренных организаций сократились, часть активистов уехала из России, а экологическая и правозащитная деятельность все чаще интерпретируется через категории государственной безопасности и иностранного вмешательства. 

‍

После 2022 года: война и новый «ледяной занавес»

После полномасштабного вторжения России в Украину в феврале 2022 года Чукотка вновь оказалась не просто удаленным регионом, а стратегической приграничной территорией. Война пришла сюда не через боевые действия, а через мобилизацию, контрактный набор, милитаризацию публичной жизни и резкое сужение международных связей, а представители коренных народов Чукотки стали одной из самых уязвимых групп.

Дмитрий Опарин отмечает, что после начала войны многие исследователи потеряли возможность проводить этнографические исследования на Чукотке, однако некоторые авторы продолжают исследовать регион дистанционными методами. Так, в некоторых публикациях отмечается, что особенно чувствительным это оказалось для небольших коренных поселений, где даже уход нескольких молодых мужчин способен нарушить работу морской зверобойной бригады или оленеводческого хозяйства. 

Одновременно вторжение в Украину изменило характер отношений с родственными сообществами на Аляске. После окончания Холодной войны жители Чукотки и Аляски постепенно восстанавливали семейные и культурные связи, но к 2022 году эта коммуникация оставалась и без того  хрупкой из-за отсутствия регулярного транспорта и секьюритизации Чукотки как пограничного региона. По словам Дмитрия Опарина, вторжение России в Украину не стало единственной точкой разрыва между Чукоткой и Аляской: трансберинговые связи начали ослабевать раньше. После эйфории конца 1980-х и 1990-х годов, когда жители Чукотки и острова Святого Лаврентия снова начали ездить друг к другу, стали ужесточаться правила, было запрещено лодочное сообщение, а американских грантов и денег на обмены становилось меньше. Однако именно война фактически восстановила «ледяной занавес» между коренными народами на обоих континентах. 

‍

Трансберинговое природопользование после 2022 года

Несмотря на все политические трудности, родственники по обе стороны пролива продолжают поддерживать коммуникацию. Опарин рассказывает, что на острове Святого Лаврентия живут выходцы с российской стороны Берингова пролива: кто-то переехал еще в 1990-е годы, кто-то оказался там через браки и семейные связи. Сегодня физические поездки стали намного сложнее, но повседневное общение продолжается через мессенджеры: родственники и знакомые по обе стороны пролива переписываются, поддерживая общее пространство памяти, родства и языка уже в цифровой форме.

Кроме того, сама трансграничная природа отношений между родственными сообществами и единая экологическая система помогает поддерживать нарушенные войной в Украине связи: «Они живут в едином пространстве между собой: в пространстве этого моря, этой тундры, этих животных, общих предков, буквально общих предков, общей истории, частично разной истории и общего языка — у кого он сохранился».

Берингов пролив представляет собой единую экосистему, которую невозможно разделить государственной границей. Киты, моржи, тюлени и белые медведи перемещаются между российскими и американскими водами; охотники по обе стороны пролива наблюдают одни и те же изменения морского льда, сроков миграции и состояния животных. Однако после 2022 года обмен этими наблюдениями значительно сократился. Формально продолжают действовать международные квоты на аборигенный китобойный промысел и российско-американское соглашение по аляскинско-чукотской популяции белого медведя. Но сохранение юридических механизмов еще не означает полноценного сотрудничества: совместные исследования, личные встречи охотников и непосредственный обмен экологическим знанием стали значительно труднее.

Морские охотники на Чукотке выступают постоянными наблюдателями за состоянием окружающей среды. Они фиксируют изменение ледовой обстановки, времени прихода китов и моржей, состояния животных, необычные погодные явления и появление новых видов. Такие локальные наблюдения особенно помогают в мониторинге таких всемирных процессов, как глобальное потепление и климатический кризис. 

До войны трансграничные проекты предполагали совместные встречи охотников Чукотки и Аляски, обмен наблюдениями и параллельный сбор данных по обе стороны пролива. Например, проект по мониторингу популяции сивучей предполагал полевые исследования на Чукотке, встречи в Гамбелле и Савунге и семинар в Номе с участием российских носителей традиционного знания. Война сделала такие форматы значительно труднее, хотя сама общая экосистема никуда не исчезла, как и не исчезли проблемы экологического и климатического кризисов.

В этом смысле после 2022 года над Беринговым проливом возник новый «ледяной занавес». В отличие от советского периода он не является абсолютным: сохраняются интернет, родственные контакты, отдельные международные организации и формальные соглашения. Но мобильность людей, независимое научное сотрудничество и свободный обмен экологическим знанием вновь оказались подчинены логике геополитического противостояния. Парадокс заключается в том, что климатические изменения и состояние общих популяций животных требуют всё более тесного сотрудничества, тогда как война в Украине делает его все менее возможным.

‍

Экологические практики коренных сообществ Чукотки

Экологические практики коренных сообществ, проживающих на Чукотке, за много столетий выработанные в результате каждодневного взаимодействия с морем, льдами и северными флорой и фауной, согласно мнению некоторых исследователей, могут сыграть важную роль в мониторинге и регуляции экологического и климатического кризисов. Вписанные в ритуалы и религиозные представления, экологические практики коренных сообществ предполагают особое отношение с миром природы и основаны на принципах достаточности, «отношения, а не потребления», и постоянного подстраивания под экологическую среду. 

Дмитрий Опарин рассказывает про практики эскимосов-юитов (сибирских эскимосов), которых он изучал во время своих полевых исследований: 

«Все разговоры, конечно, про тот мир, в котором живут люди. И это мир, в котором огромное значение имеют животные. Для сельской Чукотки, прежде всего для прибрежных эскимосских сообществ, это морские млекопитающие: киты, тюлени, нерпы, моржи, а также рыба и птица. Эти животные постоянно присутствуют в разговорах. Это еда, это сны, это охота, это практика охоты, это любовь к охоте и выезд на природу, это страшные, смешные и забавные рассказы. Знание о животных пронизывает всю жизнь — от ребенка до старика».

Особое значение имеет морская охота, которая выступает не только как способ добычи пищи, но и как важная социальная и этическая практика. Она является неотъемлемой частью жизненного опыта многих мужчин и формирует устойчивые формы взаимодействия с животными, а также способствует выработке этического отношения к добыче. При этом охота не ограничивается непосредственным взаимодействием человека и животного, а включает широкий спектр экологических наблюдений — от динамики ледовых условий до миграций птиц и морских млекопитающих. Кроме того, она играет важную роль в поддержании социальных связей внутри сообщества, поскольку предполагает распределение добычи между его членами, включая неимущих, пожилых и вдов охотников. Таким образом, морская охота выполняет не только экономическую, но и социально-объединяющую функцию, являясь значимым элементом культурной идентичности.

Охота оказывается вписанной в сеть ритуалов и правил, в которых море — не ресурс для экономической эксплуатации, а субъектный участник обмена: «Все охотники делают кормление. Каждый апрель они достают специальную колбасу из оленины, полученную от чукчей, и крошат эту колбасу в море. С морем есть коммуникация, оно отдает. Оно не только ты у него что-то забираешь, оно само тебе отдает — и дары моря, и предметы, которые ты можешь как-то находить, даже дрейфующее дерево, которое потом может использоваться».

В условиях ограниченных ресурсов эскимосские сообщества используют самые разные «дары моря», выстраивая экономные и внимательные отношения с природной средой. По словам Дмитрия Опарина, к таким дарам относятся не только морские животные, но и водоросли, морская капуста, которую выбрасывает во время шторма, моллюски и асцидии. Даже замерзшее море остается источником пищи: люди выходят в бухту, пробивают проруби, ловят рыбу и специальными граблями добывают моллюсков.

При этом знание об окружающей среде Опарин описывает не как замкнутую и неизменную традицию, а как «бриколаж», состоящий из множества источников. Если человек живет «в тундре, в лесу, вообще в природе и на природе», он умеет с ней взаимодействовать или постепенно учится этому. Такое локальное знание не отменяет научного: напротив, разные способы понимания природы могут сосуществовать и дополнять друг друга.

Именно поэтому Опарин призывает не экзотизировать знание коренных сообществ и не «приходить к ним за коренной мудростью», а скорее учиться тому, как локальное и традиционное знание может сосуществовать с иными парадигмами об экологических отношениях. По его словам, важны именно «мостики и формы объединения, co-production между разными носителями знания. Эти знания совершенно не противоречат друг другу. Они потрясающим образом друг с другом сосуществуют. Здесь нет эпистемологической проблемы. Здесь есть проблема политическая, финансовая, экономическая».

В повести Рытхэу киты уходят тогда, когда люди нарушают завет родства с морем. Сегодня этот сюжет звучит уже не только как легенда, но и как политико-экологическая метафора. Киты, моржи, тюлени и льды по-прежнему движутся через Берингов пролив, не признавая государственных границ. Но связи между людьми, которые веками жили в одном экологическом и культурном пространстве, снова оказываются разорваны — пограничным режимом, войной, недоверием и отсутствием институтов, способных услышать их перспективу и знание. Поэтому главный вопрос теперь не в том, уйдут ли киты. Вопрос в том, останется ли у людей возможность поддерживать с ними связь  — через охоту, язык, память, наблюдение и ритуалы.