Российская музыка после 2022: между пропагандой и протестом

В 2020 году, незадолго до карантина, я закончила работу над мюзиклом. По сюжету в государстве, проигравшем войну, исчезла музыка. Но истории как будто не хватало одного связующего звена — было не до конца понятно, почему именно она исчезла. Потом настал 2022 год и принес ответ.

Война изменила российскую музыку одновременно на нескольких уровнях — как индустрию, как инструмент государственной идеологии и как форму личного высказывания. Но главный вопрос, который она поставила: если государство превращает музыку в оружие пропаганды, может ли музыка быть оружием протеста в ответ?

Этот текст — попытка ответить на этот вопрос. За основу взяты интервью с музыкантами по обе стороны границы, данные индустриальных исследований и личный опыт автора. 

Это история о том, что происходит с музыкой, когда государство решает, что она должна говорить, — и что остается делать тем, кто с этим не согласен.

‍

До войны: когда музыка была политикой

У российской оппозиционной сцены была своя история задолго до 2022 года. В условиях, где политическое участие было уже жестко ограничено, а уличный протест становился опасен, музыка стала одним из немногих пространств публичного несогласия. Группы вроде Pussy Riot превращали выступления в политические акции; рэперы — от Нойза МС до Касты — выстраивали целые художественные миры вокруг тем государственного насилия и социальной несправедливости.

Кремль понимал эту опасность, но предложить качественную провластную альтернативу не мог. Патриотическая эстрада существовала, однако культурного веса не имела — она не попадала в молодую аудиторию. 

Война вдохнула «жизнь» в пропаганду. С февраля 2022 года идеологическая ситуация изменилась принципиально. В условиях войны государство получило возможность говорить не просто о пассивном патриотизме — о молчаливой лояльности, которой и прежде было достаточно, — но об активном. Война потребовала высказывания, и Кремль впервые за долгое время смог предложить его в культурном пространстве.

Система грантов Министерства культуры, госзаказы на концерты для военных, федеральные телеканалы с огромным охватом, — все это сформировало среду, в которой лояльность конвертируется в карьеру. Появились новые имена: SHAMAN, Татьяна Куртукова. Показательно, что песня Куртуковой «Матушка-земля» начала вируситься не из России, а из США — патриотическая музыка неожиданно для себя оказалась частью глобального контента.

Dead Blonde (Арина Мурашева), популярная благодаря TikTok, стала амбассадором платформы «ЛДПР.Музыка» и членом партии, получив партбилет от Слуцкого, и выпустила мерч с картой России, включающей Крым и Донбасс. 

Красноречива история джаза. С начала 2000-х до 2022 года он существовал как часть независимой клубной и фестивальной сцены — с западными артистами, космополитичной аудиторией и дистанцией от государственной повестки. После вторжения акцент сместился: джаз все активнее подается как исконно русская традиция, а не западный жанр. Анонимная московская музыкантка описывает это так: «Очень сильно сместился акцент в сторону того, что джазу в России уже больше ста лет, то есть джазовая музыка практически всегда подается как традиционная для нашей страны. Чуть менее громко звучат идеи о том, что настоящий джаз остался только в России, чуть более громко — что в России самые крутые джазовые музыканты».

Схожая логика работает и на уровне международных форматов. Когда в 2008 году Россия выиграла «Евровидение» с Димой Биланом, это воспринималось как символическая интеграция в европейское культурное пространство. Четырнадцать лет спустя страну отстранили от конкурса. Ответом стала попытка выстроить альтернативную архитектуру — и «Интервидение» оказалось одним из ее элементов.

«Интервидение» было создано в 1965 году Международной организацией радиовещания и телевидения. В список конкурсантов входили государства преимущественно из социалистического лагеря. 

Конкурс, возрожденный в новом формате после 2022 года, позиционирует себя как площадку для стран, которые находятся вне западного культурного мейнстрима — СНГ, Ближний Восток, Африка, Юго-Восточная Азия. Логика понятна: если «Евровидение» закрыто, создадим свое. Но между амбицией и реальностью — заметная дистанция.

Музыкально «Интервидение» существует в любопытном противоречии. Страны-участницы привозят на конкурс материал, который нередко ориентирован именно на европейские форматы — поп-продакшн, визуальная эстетика, структура выступления. Модель «Евровидения» оказывается настолько укоренившейся, что даже конкурс, созданный ему в противовес, воспроизводит его логику. Это говорит не столько о вторичности участников, сколько о том, насколько глубоко западные поп-стандарты проникли в глобальную музыкальную культуру — включая те страны, которые официально от нее дистанцируются.

Так, победитель «Интервидения», вьетнамский музыкант Дык Фук, выступил с песней Phù Đổng Thiên Vương, которая фактически является переработкой The Code, с которой швейцарский певец Nemo победил на Евровидении в 2024 году.

Для России участие в подобных форматах — это попытка сохранить присутствие в международном культурном пространстве через новые каналы. Но в отличие от «Евровидения» они не дают доступа к западноевропейской аудитории, медийного охвата и символического веса. Это не делает конкурс незначимым, но обозначает его реальное место: не альтернатива «Евровидению», а отдельная экосистема со своей аудиторией и своими правилами.

‍

Цензура и давление: невидимые музыканты

Государство не только создает, но и зачищает. Продюсеры и лейблы, работающие внутри России, оказались в ситуации постоянного управления рисками. Сотрудничество с артистом, уехавшим из страны хотя бы на время, стало юридически и репутационно опасным — не потому что существует конкретный запрещающий закон, а потому что никто не знает точно, где проходит граница. В условиях такой неопределенности индустрия выбирает перестраховку.

Результат — тихая зачистка афиш, буклетов, титров. Антивоенно настроенный музыкант продолжает существовать, его музыка звучит, но имя исчезает из официального пространства. Один из таких случаев произошел с музыкантом, которого я оставлю анонимным. После начала войны он провел несколько месяцев в Грузии, затем в стране Евросоюза. Когда он вернулся в Москву, на одной из крупнейших концертных площадок страны его допустили к выступлению в составе ансамбля — но из всех афиш и буклетов его имя убрали.

В отличие от запрета, который можно оспорить или хотя бы назвать своим именем, с таким стиранием этого сделать нельзя. Поэтому многие артисты начинают заранее просчитывать, что можно сказать в интервью, какую фотографию поставить в социальных сетях, стоит ли упоминать город, в котором жил последние полгода.

Иногда, впрочем, неформальное давление становится вполне публичным. В феврале 2025 года продюсер Виктор Радзиевский, чье имя фигурирует в базе сайта «Миротворец», написал в комментариях ВКонтакте, что артистов, которые «делали во вред» России, «забывать и прощать нельзя», и призвал не давать им ни бизнеса, ни концертных площадок.

В 2025 году стала широко известна история группы «Стоптайм» и ее вокалистки Дианы Логиновой (сценический псевдоним — Наоко). Восемнадцатилетняя петербургская уличная музыкантка начала исполнять на центральных улицах города каверы на песни артистов, объявленных в России «иностранными агентами». Видео выступлений завирусились в соцсетях, на импровизированные концерты собирались десятки людей, и вскоре на музыкантов обрушились «карусельные» административные аресты. После задержания Наоко предложили «выступить в госпитале для бойцов СВО», публично извиниться и петь патриотические песни в обмен на прекращение давления. Группа отказалась. После третьего освобождения из спецприемника музыканты уехали из России. История «Стоптайма» наглядно показывает, какова цена протеста внутри страны.

‍

Музыканты внутри

Пропаганда говорит о разделении российского общества на «уехавших» и «оставшихся». Но это упрощение — и в целом, и применительно конкретно к музыке. 

Те, кто остался внутри страны и не принял провластную повестку, продолжают работать — но в режиме постоянного самоограничения. Музыканты, оставшиеся в России, говорят об ощущении профессионального одиночества — не в смысле изоляции от аудитории, а в смысле исчезновения коллег, с которыми выстраивался профессиональный диалог: «Отсутствие привозов + некий отток музыкантов = стало меньше коллаборационных проектов».

Клубная жизнь в Москве и Петербурге формально не остановилась: площадки работают, концерты проходят. Но не все выдерживают — недавно, например, закрылся Powerhouse на Таганке, один из важных центров независимой сцены. Общая картина индустрии, по данным аналитического разбора Института музыкальных инициатив за 2022–2025 годы, выглядит так: рынок не рухнул, но структурно сжался. Мейджоры и зарубежные стриминги ушли, отключение от SWIFT лишило артистов зарубежных доходов, в концертном рынке появились списки запрещенных артистов, а отмены событий стали нормой. Профессиональный диалог — среда, в которой сцена развивается и предъявляет к себе требования, — размывается. Внутренний рынок достаточно велик, чтобы кормить индустрию, но недостаточно требователен, чтобы ее развивать. Планка незаметно, но неуклонно смещается вниз.

Анонимный музыкант из России делится своим мнением: «По моим ощущениям, сцена стала гораздо более гомогенна в плане возможностей для артистов, чем было до этого. Ушло несколько крупных фестивалей, площадки склонны закрываться, масштабные мероприятия так или иначе проводятся на грантовой, а не коммерческой основе. Это сказывается и на отборе участников, и на публике».

‍

Между двух миров

Но и делить оставшихся четко на две категории — осторожных антивоенных музыкантов и артистов пропаганды — не совсем корректно. Есть публичные фигуры, которые вообще никак не обозначили позицию и увильнули от ответа на главный вопрос.

Показательный пример стратегии молчания — Хелависа (Наталья О'Шей), вокалистка фолк-рок-группы «Мельница». После начала вторжения она открыто о войне так ни разу и не высказалась и продолжила гастролировать по стране. А на вопрос о том, не собирается ли она прекращать концерты в России после февраля 2022-го, Хелависа ответила так: «Ни в коем разе. Это наше решение — продолжать работать в России, потому что мы знаем, что наша работа нужна людям».

Отсутствие выбора — тоже выбор, и он имеет последствия. Молчание становится негласным договором с системой: продолжаешь работать — значит, принимаешь правила игры, даже не проговаривая их вслух. А для аудитории — и это, пожалуй, важнее — молчание любимого артиста легитимирует происходящее. Когда человек, которому доверяют, предпочитает не высказываться, публика считывает это не как нейтралитет, а как разрешение не замечать. Зал продолжает приходить, концерты продолжаются — и создается ощущение, что ничего особенного не происходит.

‍

Эмиграция и пределы протеста

По оценкам на конец 2022 года, Россия потеряла до 30 % артистов из-за эмиграции или запретов на выступления. Оппозиционные музыканты уехали из-за давления, цензуры и риска преследования за антивоенную или критическую позицию. Многие также столкнулись с отменой концертов, блокировкой площадок и невозможностью свободно продолжать работу.

Для многих первый год за рубежом оказался временем профессиональной паузы, а не старта. Найти аудиторию в новой стране — значит начать с нуля. При этом конкуренция на европейских площадках высокая, а «российский музыкант» как бренд после 2022 года приобрел неоднозначные коннотации.

Вместе с тем часть музыкантов (и я среди них) описывает эмиграцию как неожиданное творческое освобождение. Вне российского контекста — с его специфической клубной иерархией, с неформальными правилами того, что уместно говорить со сцены — оказалось возможным экспериментировать. 

Каждый город эмиграции — своя история. Ереван стал первой остановкой для многих: без визы, с ощущением временности, которое затянулось на месяцы. Тбилиси чаще описывают как «лимб» между Россией и Западом — сюда легко приехать и найти единомышленников, но оставаться насовсем здесь почти никто не планирует. О Сербии мне рассказывает контрабасистка Лиляна Данич (группы Doing Juliet, The Last Roman, Emi Grand Five), переехавшая из РФ сначала в Турцию, а теперь в Нови Сад, где они с женой готовы осесть:

«С аудиторией тут полный порядок, с заведениями тоже: можно прийти в любое место прямо с улицы, договориться о выступлении, и если ты что-то собой представляешь — тебя и позовут еще раз, и придут уже на тебя (для первого выступления моей банды организаторы выделили субботний вечер, то есть буквально отдали прайм-тайм каким-то ноунеймам). В барах сербы сидеть очень любят, поэтому перед пустым залом играть в любом случае не придется. 

Зарабатываю я в основном баскингом [уличными выступлениями] и игрой в барах, все легально — ты приходишь в городскую управу, в двух словах представляешься и получаешь лицензию на два года всего за 4000 динар (по текущему курсу это 34 евро — прим. авт.). На втором месте по прибыльности у меня сессионная работа и уроки. Еще я время от времени занимаюсь звукозаписью и музыкальным продюсированием, очень хочу уделять этому больше времени, ищу помещение под студию (а вот с этим тут непросто, к сожалению). В общем-то, кроме музыки я сейчас ничем и не занимаюсь».

Есть и страны с более сложным доступом, но принимающие большое количество музыкантов из России. К примеру, благодаря французской ассоциации Atelier des Artistes en Exil во Франции оказалось очень много артистов с довольно простым путем легализации (за что спасибо самой стране, которая весной 2022 года начала выдавать долгосрочные визы для антивоенных россиян). После въезда в страну по такой визе можно получить разрешение на пребывание, а после него податься на беженство или запросить ВНЖ таланта.

Париж охотно принимает артистов, и музыкальная сцена здесь очень живая. Другой вопрос, что в некоторых направлениях есть свои нюансы: например, местные музыканты-мужчины со скрипом пускают в свой круг женщин и мужчин-мигрантов. Я как-то раз обсуждала свои впечатления от парижских джемов с местным другом, уехавшим более десяти лет назад из Туниса, и мы сошлись на том, что сообщество далеко от egalité. Но вода камень точит, как говорится, кто мы такие, чтобы нас это останавливало.

‍

Идентичность

Главный вопрос, с которым сталкивается каждый из музыкантов, — вопрос идентичности. Петь песни на русском на русскоязычную аудиторию — путь, имеющий свои пределы. Русскоязычная диаспора — аудитория живая, но она не растет. Музыкант, который строит карьеру исключительно на этом фундаменте, рискует оказаться в культурном гетто: быть востребованным внутри сообщества и невидимым за его пределами.

Те, кто думает об эмиграции всерьез и надолго, рано или поздно приходят к одному: язык нового рынка придется учить не только буквально, но и музыкально — нужно понять, что здесь слушают, как устроена индустрия, чего ждет местная аудитория. Это не отказ от своих корней, но без этого просто не выжить. А для артистов артистов, чья музыка держится на русском тексте, интонации, отсылках, понятных только внутри определенного опыта, такой переход грозит потерей себя.

В октябре 2025 года я съездила на круглый стол в Женеву, посвященный российской музыке в иммиграции. Не то чтобы мы пришли к какому-то выводу, но мнение о встраивании в новый рынок и размывании собственной идентичности было озвучено. Этот же вопрос спустя несколько месяцев поднял на открытой дискуссии Joker James, и мы снова пришли к тому, что быть русским поэтом-песенником при отсутствии цели вернуться обратно — дорога, упирающаяся в тупик. С этой реальностью может быть больно столкнуться, но как будто бы чем раньше артист проходит стадии принятия, тем быстрее он возвращается в строй. 

Вот что говорит мне в личной беседе музыкантка и квир-активистка DariXtrem, переехавшая во Францию:

«Я сейчас себя определяю как российский музыкант в иммиграции. Я перевожу некоторые свои песни на французский. У меня уже готов перевод одной песни, но я пока не могу ее петь из-за своего недостаточно хорошего произношения. Поэтому на французскую аудиторию я выступаю с субтитрами. До песни я делаю дисклеймер, почему я перевела эту песню, о чем она, почему я с ней выступаю. Это небольшой перформанс с погружением в российскую политическую повестку. У меня за спиной субтитры на французском, а я ее исполняю на русском. 

Меня в моем французском городке пригласили выступать на конкурсе “Весна поэтов”. Я пела на русском, и по стене мы пустили субтитры с проектора. Это вызвало большой отклик, и много людей со мной познакомились после. Я верю, что когда овладею французским, стану французским артистом, но пока что я российский музыкант в иммиграции».

‍

Музыка как протест: эффективно или нет?

Отдельный вопрос — эмигрантский протест. Российские артисты за рубежом выпускают антивоенные треки, выступают на акциях солидарности, дают интервью западным медиа. Это важно. Но аудитория этих высказываний — преимущественно те люди, кто и без того разделяет антивоенные взгляды. Внутри России такая музыка почти недоступна для широкого слушателя.

Может ли музыка быть протестом, если протестующих нет на месте?

Мнения по этому поводу разделились. Вот что российский композитор Дмитрий Курляндский, живущий во Франции, говорит о музыке как о протесте:

«Если речь о протесте как высказывании в контексте реальной политики — то нет, политический протест в искусстве невозможен, только его имитация. В искусстве кровь, любовь, смерть, слезы — симулякры. Так же и протест. Искусство делает из активистов — актеров, а из общества — публику. Более того, имитируя протест, искусство тем самым его кастрирует, обезвреживает. И политика часто пользуется этим свойством искусства — быть громоотводом протеста. Но. В искусстве может быть протест против привычных форм искусства — и это учит сопротивлению и критическому мышлению. Увы, массовая аудитория не хочет такого протеста в искусстве, она хочет повторения знакомого опыта, подтверждения ожиданий и имитации политической повестки. Политика делается не в концертных залах».

А вот что говорит Паша Песочный, музыкант и композитор из Москвы, в интервью для медиа «Очевидцы»:

«Конечно, я считаю, это (музыка) — одна из главных форм протеста, как минимум начальных форм протеста и как минимум протеста мирного. Я не видел, как повлияло или изменило [мое] мнение кого-то, но после выхода [моего] первого альбома за песню “Не сможет” мне многие мои друзья и знакомые сказали спасибо, что они очень ей прониклись и что она как-то подняла их дух в связи с этим».

Недавно в Варшаве прошел фестиваль OUTLOUD с участием российских оппозиционных музыкантов. В статье об этом фестивале в медиа Le Monde фигурирует высказывание Noize MC: «Наша музыка, наши тексты — это форма сопротивления Кремлю и пропаганде».

Некоторые из эмигрировавших музыкантов думают о музыке сопротивления в категории не эффективности, а свидетельства. Музыка фиксирует позицию, документирует момент. Это уже немало — особенно в ситуации, когда официальная культура активно переписывает реальность. Но называть это протестом в полном смысле слова — значит заниматься скорее самоутешением.

‍

Заключение

Война дала Кремлю то, чего у него не было прежде, — основание для активного присутствия в культурном пространстве. Сегодня пропаганда не столько запрещает музыку, сколькопереписывает и присваивает ее. А эир значит: что рано или поздно придется восстанавливать не только инфраструктуру, но и само умение слышать иначе.

Оппозиционная сцена отвечает на это по-разному: антивоенным высказыванием снаружи и тихим продолжением своей работы внутри. Обе стратегии имеют свои пределы, но продолжают существовать. И именно в этом — не в единстве, которого больше нет, а в упрямом продолжении — есть что-то, что не поддается ни запрету, ни присвоению.

Недавно, размышляя над аранжировкой нового трека во Франции, я предложила блюзовому гитаристу, продолжающему жить в России, принять участие в записи. В основе композиции — текст, написанный активисткой Надеждой Кутеповой, на который я написала музыку. Несмотря на все риски, музыкант заинтересовался проектом и согласился записать свою партию — анонимно, по крайней мере пока. Возможно, такой жест кажется небольшим на фоне происходящего. Но именно из подобных жестов рождается доверие, без которого невозможно никакое будущее сотрудничество. 

Пока музыканты по обе стороны границы готовы слышать друг друга, создавать что-то вместе и искать общий язык, несмотря на страх, давление и расстояния, у российской независимой музыкальной сцены остается шанс сохранить свою целостность и однажды вновь стать единым культурным пространством.