«Агрессия России против Украины показывает опасность исторической амнезии»

— Как вы пришли к своим исследованиям пакта?

— В моей работе я стараюсь совмещать архивные исследования, публичную историю и ее политическое значение для Европы в наше время. Я начинал с истории международного коммунизма и социализма, а также сетей европейского сопротивления и изгнания в 1930-е годы. Меня поразило, что пакт Сталина-Гитлера в западной памяти часто фигурировал как отдельное дипломатическое происшествие, тогда как современники его пережили как серьезнейшее политическое и моральное потрясение. Еще более поразительно — при изучении истории пропаганды и общественного восприятия обнаруживается, что пакт стал центром, быть может, самой большой паутины лжи XX века. Чем более интенсивно я мог работать с ранее недоступными и засекреченными Московскими архивами, тем яснее становилось, что приближение Сталина к Гитлеру началось еще до 1939 года.

Мне как историку важна историческая критика, и меня особенно заинтриговал тот факт, что, несмотря на свое огромное значение, этот пакт по-прежнему остается удивительным слепым пятном, например, в немецких исследованиях по Восточной Европе и в немецкой политике памяти.

Это меня постепенно привело к более широкому историческому вопросу: как изначально интернационалистическая традиция Октябрьской революции могла превратиться в такой националистический, авторитарный, в конечном счете открыто коллаборационистский [с Гитлером] сталинизм? Ведь то, что, возможно, было величайшей мечтой человечества, воплощенной Октябрьской революцией, кончилось в итоге чем? Кончилось ужасающим возвратом к национальному угнетению и варварству фашизма и сталинизма.

Критически настроенные современники и диссиденты, такие как Виктор Серж, Вилли Мюнценберг, Манес Шпербер, Лев Троцкий и Анна, Ганс и Август Зимсен, с самого начала осознавали, что суть этого пакта находилась в вопиющем противоречии с тем, как его представляли — как соглашение о мире и ненападении.

Пакт был гораздо больше, чем тактически выгодным краткосрочным союзом. Он представлял собой активное стратегическое сотрудничество, которое обеспечило экспансию Гитлера в Европе и при этом решительно ослабило демократические и антифашистские силы.

— Чем ваши результаты отличаются от предыдущих исследований?

— Я уже упомянул некоторые из них. Своими исследованиями я в первую очередь стремлюсь раскрыть все аспекты пакта. Германо-советское сотрудничество вовсе не ограничивалось секретными протоколами или распределением территорий, которые очень сложно найти в архивах. Оно охватывало политику, экономику, военные дела, культуру, пропаганду и даже сам язык. Неслучайно, что соглашение 28 и 29 августа [то есть сам пакт] было дополнено в сентябре германо-советским договором, официально названным «Договором о дружбе и границах». Дружба здесь была не только риторическим приемом. В первую очередь я хотел подчеркнуть три элемента активной коллаборации: кроме совместного разрушения Польши и порабощения Восточно-центральной Европы, коллаборация также включала в себя советскую материальную поддержку Вермахта в виде поставок нефти, сырья и зерна, ослабление антигитлеровской оппозиции и европейского Сопротивления, уничтожение левой солидарности и выдачу немецкоговорящих противников нацизма непосредственно в руки Гестапо. Пакт фактически прикрывал спину Гитлера и создал условия для завоевания значительной части Европы.

Как редактор [опубликованного издания] дневников Георгия Димитрова, в то время генерального секретаря Коммунистического Интернационала, и автор книги «Предатель — ты, Сталин!», посвященной коммунистическим партиям в начале Второй мировой войны (также издана на русском языке в 2008 году), я смог широко проанализировать в транснациональном контексте подобные последствия этого пакта для Коммунистического Интернационала и самих партий. Именно там проявился весь исторический и моральный шок пакта. В течение недель коммунистические партии были вынуждены оставить их антифашистскую ориентацию, так сказать, их право по рождению. Нацистская Германия теперь не подавалась в качестве главного агрессора, внезапно эту роль заполнили Британия и Франция. Коммунистические партии по всей Европе получили инструкцию противодействовать войне, которая в действительности стала возможной именно из-за сотрудничества Гитлера и Сталина.

Особенно показательным — и при этом наименее известным — был культурный аспект этого сотрудничества. Антифашистская тематика внезапно исчезла из советских СМИ, культуры и общественной жизни. Само слово «фашизм» практически исчезло из официального дискурса. Работы таких авторов, как Томас Манн, Генрих Манн, Франц Верфель и других, убрали из советских библиотек. Антифашистские фильмы были сняты с проката, эмигрантские газеты — закрыты. В то же время, возможно, с некоторой долей цинизма, Сергей Эйзенштейн поставил Вагнера в Большом театре. Современники — как, например, Вольфганг Леонгард — описывали эту атмосферу как резкий идеологический и психологический шок даже в повседневной жизни.

Один из основных выводов моего исследования заключается в том, что, хотя пакт и стал политическим и моральным шоком для современников, сближение Сталина с Гитлером началось гораздо раньше, чем считалось ранее.

Я считаю, что это очень важный момент. Российские архивные документы фактически ставят вопрос о том, не стремился ли Сталин к заключению долгосрочной договоренности с нацистской Германией уже в 1933 году, даже, так сказать, в период, непосредственно предшествовавший событиям 1933 года! Вскоре после захвата власти Гитлером советское руководство уже рассматривало подавление любой немецкой оппозиции, включая коммунистов, как внутреннее дело Германии. В то же время чуть позже, в ходе Большого террора, были ликвидированы многие ориентированные на международную политику коммунистические дипломаты и военные, которые выступали против союза с Гитлером.

Весь этот комплекс новых представлений может изменить наше понимание европейской истории в целом. Этот пакт явно предстает не просто как тактическое соглашение о ненападении, но как проявление более глубоких преобразований внутри сталинизма: Сталин рассматривал германо-российскую ось как средство совместного пересмотра послеверсальского порядка и развала существующей Европы не для того, чтобы создать единую Европу, а, напротив, чтобы переделить ее по новым имперским линиям.

Из этого вытекает еще один, более широкий исторический вывод: ко времени пакта Гитлера и Сталина не только фашисты и националисты, но также и изначально интернационалистическое коммунистическое движение сделали национальную идею своей главной политической ориентировкой. Этот процесс можно диалектически описать как транснациональную национализацию: внутри страны — укрепление системы угнетения и принуждения, в международной политике — все более антиреволюционная и имперская линия, которую, например, еще до пакта было видно в жестоких событиях во время испанской Гражданской войны.

—  Какое значение пакт имел для Украины?

— Для Украины пакт стал двойной исторической катастрофой. Это раздел Восточно-центральной Европы между двумя имперскими державами — Германией и Советским Союзом — и возобновление жестокого подавления стремления украинцев к самоопределению. Этот пакт закрепил планы по перераспределению сил в Восточно-центральной Европе и с самого начала сыграл решающую роль в пользу Гитлера, способствуя нацистской экспансии по всему континенту. В то же время упомянутые мной советские поставки нефти, зерна и сырья отправлялись из Украины и помогали поддерживать немецкую военную машину. Сталин цинично оправдывал советское вторжение в Польшу в сентябре 1939 года как попытку защитить украинских и беларусских «братьев», как он их называл. 

Но на самом деле речь шла о включении Западной Украины в советскую сферу влияния, что было узаконено и официально закреплено пактом, и одновременно о ликвидации независимых политических, социальных и культурных структур, которые могли бы послужить основой для возможного будущего национального освобождения Украины. Разрушение Западной Украины было также попыткой в очередной раз погасить искру украинской независимости — независимости народа, который уже пострадал от российского господства, как немногие другие.

Судьбы Польши, Украины, стран Балтии и Румынии нельзя рассматривать в отрыве от общего контекста. Пакт Гитлера и Сталина был гораздо больше, чем просто смещением границ. Он был центром активного германско-советского сотрудничества с целью имперского передела Европы. Для многих украинцев это было продолжением истории насилия, которую они хорошо знали и до 1939 года. Лишь в течение короткого периода, когда в начале 1920-х годов проводилась федеративная советская национальная политика, вновь появились определенные условия для возрождения украинской нации. Об этом часто забывают историки и разрушители памятников, что мы видели и в Украине.

Как ни парадоксально, Путин, критикуя Ленина за «изобретение» Украины, не забывает об этом, поскольку понимает, насколько опасной была и остается свободная и независимая Украина для империалистических амбиций России.

И эта, по крайней мере, возможность формирования независимой украинской идентичности была предвосхищена в советской Конституции.

Французский историк Жан-Жак Мари отметил, что раннее поощрение украинского языка, а также (временно) и идиша в значительной степени проистекало из федералистских взглядов Ленина и Троцкого, а также других большевистских деятелей, как, например, Христиана Раковского, который позже подвергся преследованиям в Советском Союзе как троцкист. Только после укрепления власти Сталиным смогла возобладать централизованная русификация. Украинская автономия была урезана, национальные права ограничены, подверглись репрессиям украинская, идишская, а также крымско-татарская культуры.

Есть еще один трагичный аспект: уступчивая политика Сталина по отношению к Гитлеру и его стратегические просчеты в конечном итоге привели к увеличению числа жертв из-за немецкого вторжения в Советский Союз в 1941 году. Сталин до самого конца оставался убежденным союзником Гитлера и игнорировал неоднократные предупреждения собственных спецслужб, что является общеизвестным фактом. Особенно сильно от этого пострадала Украина, ставшая главным театром нацистской истребительной войны. Миллионы украинцев погибли как мирные жители — став жертвами оккупации и Холокоста, — а также, разумеется, как солдаты Красной армии. Именно поэтому Украина и сегодня сохраняет столь огромное историческое значение. Тогда она была одним из ключевых регионов, где происходило переустройство Европы, и она является таковым вновь сегодня. Поэтому я утверждаю: пока Украина не станет свободной и независимой, в Европе не будет прочного мира. 

— Давайте дальше обсудим значение пакта для нашей нынешней политической ситуации. Вы утверждаете, что немецкая политика памяти до сих пор не уделяет должного внимания роли, которую сыграл пакт в истории Второй мировой войны. Как вы считаете, почему так получилось?

— Пакт Гитлера-Сталина до сих пор не вписывается в устоявшиеся нарративы памяти. После 1945 года нацизм, вполне обоснованно, стал центральным элементом немецкой культуры памяти. В то же время период германо-советского сотрудничества 1939–1941 годов был в значительной степени оттеснен на второй план, релятивизирован или просто забыт. Причина заключается в роли Советского Союза как победоносной державы, разгромившей нацистскую Германию. Эта победа затмила предшествовавший ей союз между фашизмом и сталинизмом. Миф о якобы всегда антифашистском Советском Союзе, которого никогда на самом деле не существовало, не подлежал сомнению. Однако именно на этом основополагающем мифе была построена целая система политики памяти. Также официальная доктрина советско-германской дружбы в Восточной Германии после 1945 года способствовала тому, что факт активного сотрудничества Сталина с Гитлером стирался из общественного сознания. Необычная толерантность Германии к Сталинизму берет свои корни, хотя бы отчасти, из этого наследия.

В результате пакт все еще часто представляют как простое соглашение о ненападении или даже как какой-то своеобразный тактический брак по расчету, несмотря на то, что он фактически подготовил раздел Европы, способствовал войне Гитлера и даже подпитывал немецкую военную машину. Внимание часто отвлекается от того, что действительно было новым в этом пакте, — от обширного германско-российского сотрудничества, которое определяло европейскую политику на протяжении десятилетий и последствия которого простирались далеко в послевоенную эпоху.

Даже когда признаются геополитические последствия, все же остаются поразительные диспропорции. Разрушение Польши, расчленение других государств, по крайней мере в отношении Украины, хотя бы обсуждается. Зимняя война Сталина против Финляндии (1939–1940), шедшая в тени пакта, или даже совместные изгнания и преследования, включая антиеврейские меры, до сих пор остаются малоизвестными. На фоне новых границ между Советским Союзом и Германией всему этому уделяется гораздо меньше внимания.

Конечно, не обходится и без повторяющихся оправдательных нарративов. Часто встречаются утверждения, что у Сталина не было альтернативы, что он не был готов в военном плане или что пакт позволил ему выиграть ценное время для перевооружения. Разумеется, все эти аргументы отчасти верны. Поздние оправдания Молотова и сегодня часто повторяются, причем, что удивительно, практически не подвергаются критическому анализу.

—  У вас есть более конкретные примеры того, как это проявляется в немецкой культуре или политике памяти?

— Особенно меня беспокоит, например, то, что эти дискуссии практически отсутствуют в официальных, весьма важных структурах политического образования в Германии. Пропагандистские нарративы, релятивизация, а порой даже и откровенное отрицание по-прежнему оказывают определенное влияние. Даже такие слова, как «предательство», которое я, например, использую в моих книгах, часто отвергаются как якобы не соответствующие исторической действительности — несмотря на то, что многие современники, от Вилли Мюнценберга до Виктора Сержа, использовали именно его. Пробел в памяти стал особенно очевиден во время празднования 85-й годовщины заключения пакта в 2024 году. Помимо нескольких официальных заявлений, в Германии было организовано очень мало выставок, публичных чтений или памятных мероприятий.

И по сей день некоторые дискуссии в Германии по-прежнему отличаются проблематичной снисходительностью по отношению к России, можно даже сказать, некой исторической амнезией, в том числе и в контексте нынешней российской войны против Украины.

Такие заявления, как, например, известного историка Йорга Баберовски, который выразил понимание в отношении силовой политики Путина и публично преуменьшил стратегическое значение Украины, являются симптомом этого дисбаланса. Точно так же нынешний президент Германии Франк-Вальтер Штайнмайер, будучи министром иностранных дел, долго отстаивал политику в отношении газопровода «Северный поток-2», даже когда агрессия России против Украины становилась все более очевидной. На протяжении многих лет избегали — и отчасти по-прежнему избегают — открытого обсуждения ответственности самой Германии за десятилетия политической и экономической взаимозависимости с путинской Россией.

Тем не менее, как я уже говорил, нынешняя агрессия России против Украины наглядно показывает опасность этой исторической амнезии. Многие паттерны имперской политики, пропаганды и манипуляций истории имеют тревожное сходство с тем, что происходило в 1939 году. Поэтому память о пакте Гитлера-Сталина — это не просто вопрос исторической справедливости, это необходимо для понимания европейской современности.

—  Чему из этого могут научиться современные левые движения, чтобы противостоять нынешнему сдвигу вправо на международном уровне?

— Это важный вопрос, и я нахожу важным, что в наши дни историки тоже пытаются на него ответить, ведь это их ответственность. Как и в 1939 году, мы опять переживаем опасный авторитарный и неоимперский момент. Один исторический урок ясен: никогда нельзя жертвовать демократией, правами человека и политической свободой ради соображений государственной политики или геополитической целесообразности. Я имею в виду демократию не только как формальный демократический режим, а как сущность прогрессивного движения, да и само необходимое условие для существования такого прогрессивного движения. Однако сегодня во многих странах демократия и парламентская политика утратили значительную часть своего авторитета или уже были вытеснены все более авторитарными, президентскими или полупрезидентскими режимами — такой режим был введен и в Российской Федерации в начале 90-х годов под лозунгами демократии.

На кону стоит уже не просто будущее демократии как таковой, или отдельных национальных государств, или сфер влияния, а нечто гораздо большее: ни больше ни меньше, как сохранение самой цивилизации и, в конечном счете, защита нашей планеты от новой эпохи насилия, разрушений, изменения климата и имперского варварства. Часть исторического левого движения, безусловно, утратила свои моральные ориентиры в 1930-е годы, потому что пришла к убеждению, что защита Советского Союза оправдывает поддержку любой его политики. Именно из этой логики и вытекла катастрофа, связанная с заключением пакта Гитлера-Сталина. Сталинизм уничтожил не только интернационализм, но и, в конечном счете, саму левую солидарность. Часть нынешнего левого движения вновь рискует воспроизвести эту трагичную логику. Защищая права палестинского народа и других угнетенных народов — что полностью справедливо, — оно часто умаляет или даже отвергает украинскую борьбу за свободу. Таким образом оно опять попадает в геополитическую западню, своего рода кэмпизм, который уже исходит не из всеобщих принципов свободы и самоопределения, а из предположения, к какому блоку принадлежит конфликт. Это именно один из главных уроков пакта Сталина-Гитлера: как только эмансипационная политика подчиняет свои моральные принципы геополитическим привязанностям, она теряет свою прогрессивную сущность.

Исторический факт, что Сталин сначала помог создать условия для прихода к власти Гитлера, а затем, благодаря пакту, способствовал его завоеванию Европы, по-прежнему не получает должного признания. Формирующееся стратегическое взаимопонимание между Трампом и Путиным хоть и не принимает той же исторической формы, но все же может вновь спровоцировать новые войны в Европе и дестабилизировать континент. О таких амбициях в Москве открыто говорят. Россия уже давно вернулась к имперской политике силы и постоянной военной эскалации. Однако в то время как Россия превратила Калининград в ядерный аванпост против Европы, расположенный всего в 600 километрах от Берлина, немецкие политики продолжали цепляться за иллюзию «особого немецко-российского партнерства». Это было проявлением стратегической слепоты, чреватой потенциально катастрофическими последствиями.

Путинский идеолог Дмитрий Евстафьев с необычайной откровенностью выразил эту логику, заявив, что мир в Украине — это всего лишь кодовое слово для передела Украины между США и Россией. Именно по этой причине политическая, общественная и военная поддержка Украины сегодня — это не затягивание войны, а наиболее эффективная политика, направленная именно на достижение мира.

Иными словами, оказание Украине максимально возможной помощи в кратчайшие сроки в настоящее время является наиболее эффективным способом сохранения мира в Европе.

Необходимым условием для этого является противостояние формирующейся авторитарной оси между трампизмом и путинизмом, которая открыто стремится дестабилизировать континент и подчинить его себе. Недавние войны, возможно, ослабили эту ось, но они не изменили фундаментальной логики этих отношений.

История XX века наглядно демонстрирует, к чему могут привести подобные союзы. В некоторых отношениях Дональд Трамп, похоже, взял на себя роль ревизиониста, разрушающего международный порядок, в то время как Путин слишком уж верно чтит имперское наследие Сталина. Так же как борьба с Гитлером не могла быть отделена от противостояния сталинизму, так и защита европейской свободы не может быть отделена от сопротивления авторитарному союзу трампизма и путинизма. Как я уже говорил, демократические альтернативы тогда исходили от плюралистических, диссидентских и транснациональных сетей. Социалисты, христиане, гуманисты, независимые интеллектуалы и некоторые активные пацифисты объединили свои усилия, чтобы защитить демократию и культурное разнообразие от обоих тоталитарных режимов — это актуальный урок для нашего времени, даже если это движение просуществовало недолго в конце 1930-х годов, а затем было разгромлено.

Именно поэтому, как мне кажется, историческая память имеет столь огромное значение. В своей знаменитой речи в Рейхстаге 1 сентября 1939 года, в которой он объявил о нападении на Польшу, Гитлер также похвалил пакт со Сталиным и заявил, что любой конфликт между Германией и Советским Союзом пойдет лишь другим на пользу. Вскоре после этого сам Сталин в телеграмме Риббентропу приветствовал германо-советскую дружбу, назвав ее скрепленной кровью. Поэтому Европа нуждается — и это наша задача как историков — в том, чтобы убедить людей с помощью эмпирической, основанной на правде политики памяти: пока ядовитые мировоззрения межвоенного и послевоенного периодов остаются недостаточно изученными, мы будем продолжать нести на себе их политическое и моральное бремя, все эти коллективные травмы останутся с нами. Без исторического анализа трудно понимать настоящее и невозможно формировать будущее демократическим образом. И именно поэтому Украина вновь оказывается в центре [европейской] истории. Я убежден: нравится ли это политикам (или историкам) или нет, но пока Украина не станет свободной и независимой, в Европе не будет стабильного мира. Украина — это не просто геополитическая проблема, это моральное испытание для Европы и всех прогрессивных сил.