Три причины депопуляции в России

В последние несколько лет демография снова стала одной из центральных тем государственной риторики. В этом смысле Россия во многом вернулась к разговорам 1990-х и начала 2000-х, когда страну описывали через демографическую катастрофу и «русский крест». Тогда речь шла прежде всего о том, как остановить вымирание, снизить смертность, компенсировать обвал рождаемости и хоть как-то стабилизировать численность населения, а теперь эта повестка все чаще звучит в логике контроля, запретов и безопасности. Сама тревога старая, но политический язык уже другой. 

Принято считать, что главный демографический кризис современной России пришелся на 1990-е. Это были годы гиперинфляции, криминальных сводок и резкого спада рождаемости. Но кризис середины 2020-х куда опаснее: число рождений падает из-за демографической ямы, а страна теряет людей на войне, одновременно своими руками уничтожая собственную миграционную привлекательность — важнейший фактор, который десятилетиями хотя бы частично спасал от депопуляции.

В 1990-е Россия пережила тяжелый социально-экономический и демографический спад, который до сих пор воспринимается как большая катастрофа. Тогда наблюдалось падение реальных доходов населения и разрушение прежнего уклада жизни. Одновременно резко сократилось число родившихся и выросло число умерших. Страна надолго погрузилась в устойчивую естественную убыль населения.

У той катастрофы имелась одна важнейшая особенность. Масштабное возвращение русскоязычного населения из бывших союзных республик обеспечивало значительный миграционный прирост. Постепенно этот поток расширялся, все большую роль начинали играть и другие выходцы из постсоветского пространства.

Ведущая роль принадлежала странам Центральной Азии; значимые объемы обеспечивали переселенцы из Южного Кавказа и стран Балтии, из Украины и Молдовы. Взаимодействие этих потоков эффективно компенсировало естественную убыль. Суммарно за постсоветский период миграционный прирост перекрыл три четверти потерь от превышения числа умерших над числом родившихся.

Сейчас Россия вновь погружается в глубокий демографический кризис, но ситуация выглядит качественно хуже. Нынешний кризис опаснее предыдущего потому, что в нем совпадают три фактора, взаимно усиливающие друг друга.

Первый — возрастная структура. В трудоспособный и наиболее активный репродуктивный возраст вступили малочисленные поколения, рожденные в 1990–2000-е годы. Это одновременно снижает число рождаемость, поскольку потенциальных родителей физически меньше, — и сокращает предложение молодых работников на рынке труда.

Когда принималась первая концепция демографической политики, в России было чуть больше 39 млн женщин репродуктивного возраста. Сейчас их около 34 млн, а к 2046 году останется лишь немногим больше 27 млн. Дефицит приобретает устойчивый характер и с трудом поддается смягчению мерами текущей политики. 

Второй — война. Она увеличивает число умерших как через прямые потери, так и косвенно: через ухудшение доступа к медицинской помощи, рост поведенческих рисков, снижение ценности человеческой жизни. Это особенно опасно потому, что война накладывается на уже уязвимый режим смертности. До пандемии Россия быстро сокращала отставание от развитых стран по ожидаемой продолжительности жизни: если в середине 2000-х разрыв с ЕС достигал примерно 13 лет, то к 2017 году сократился до восьми. Пандемия, а затем и война переломили эту траекторию. Избыточная смертность в России за 2020–2021 годы превысила один миллион человек. 

В 2023 году ожидаемая продолжительность жизни составляла 68,1 года у мужчин и 78,9 года у женщин. Разрыв почти в 11 лет — примерно вдвое выше среднего по ЕС. Это один из самых наглядных признаков глубокой мужской сверхсмертности, на которую война накладывает дополнительные как прямые, так и косвенные потери, основная тяжесть которых ощутится в будущем. Одновременно война сужает горизонт планирования. В условиях нарастающей неопределенности решения о рождении детей откладываются, а вероятность их реализации — существенно снижается.

Третий — миграция. На протяжении десятилетий миграционный прирост существенно компенсировал естественную убыль, но уже в ближайшей перспективе миграционное сальдо рискует приблизиться к нулю или уйти в отрицательную зону.

Совместное действие этих процессов формирует ключевой риск: при высокой естественной убыли и падающем миграционном приросте страна погружается в устойчивую депопуляцию, вероятно, уже без компенсации со стороны международной миграции.

Демографические показатели крайне инерционны. Правительство способно изменить налоги или правила игры за один год, однако не в силах быстро увеличить число людей, уже достигших трудоспособного или репродуктивного возраста. Их количество предопределено числом рождений в прошлые десятилетия, а в некоторой степени и за счет миграции.

Именно поэтому страна почти вернулась к минимуму 1999 года по числу рождений, примерно к 1,2 миллиона детей в год, хотя рождаемость в расчете на одну женщину сейчас выше. Суммарный коэффициент рождаемости в последние несколько лет составляет около 1,4, тогда как в 1999 году он опускался ниже 1,2. Демографические последствия потрясений растягиваются на десятилетия и сказываются на следующих поколениях.

‍

Цена исторических катастроф

Масштаб нынешнего кризиса яснее виден на фоне длинного двадцатого века. Россия вместе с другими территориями бывшей империи пережила последовательность демографических катастроф. Две мировые войны, гражданская война, массовый голод, политические репрессии и насильственные перемещения населения стоили десятков миллионов жизней. Эти катастрофы сокращали численность целых поколений и резко деформировали возрастно-половую структуру — через высокую смертность и через эпизоды обвального снижения числа родившихся.

Характерный пример дают оценки по поколениям 1890–1926 годов рождения, чья жизненная траектория пришлась на Вторую мировую войну. А. Г. Вишневский показывает, что до 1959 года дожили 82,2 % женщин и 52,9 % мужчин, зарегистрированных переписью 1939 года в этих поколениях. Важно и то, что речь шла не о периферийной группе: в 1939 году эти поколения составляли 58 % всех мужчин и 57 % всех женщин России. Эта разница отражает масштаб избыточных мужских потерь, связанных с войной и ее долгосрочными демографическими последствиями. 

Нынешний спад накладывается на крайне истощенную демографическую базу. Катастрофы первой половины прошлого века запустили циклы смены малочисленных и многочисленных поколений с амплитудой порядка 25–30 лет. Получается, что после демографического провала малочисленное поколение через четверть века входит в репродуктивный возраст. Даже при сохранении высокой интенсивности рождаемости в пересчете на одну женщину число родившихся неизбежно падает из-за того, что потенциальных матерей становится физически меньше. Затем то же малочисленное поколение выходит на рынок труда, создавая устойчивый дефицит рабочей силы.

Государство при этом не является бессильным, но действует в узком коридоре ограничений. Оно способно снижать смертность через инвестиции в здравоохранение, развивать инфраструктуру поддержки семьи, пытаться помогать людям реализовывать репродуктивные планы. Однако численность поколений, уже вошедших в активный возраст, задана прошлой динамикой рождаемости и меняется крайне медленно. Именно поэтому демографическая политика может смягчать последствия кризиса, но неспособна быстро отменить уже сложившийся дефицит людей в репродуктивных и трудоспособных возрастах. Никакая социальная политика, даже самая продуманная или щедрая, уже не сможет быстро изменить этот параметр.

Сейчас Россия вновь находится в негативной фазе: малочисленные группы одновременно входят в репродуктивный и трудоспособный возраст. Демографическая яма проявляется сразу в двух измерениях: падает число родившихся и нарастает дефицит трудовых ресурсов. Эта впадина совпала по времени с полномасштабной войной, которая усиливает негативные тенденции через прямые потери и глубокое изменение жизненных стратегий. Демографические волны растянуты во времени, а война дает быстрый и жесткий эффект, и наложение этих эффектов создает исключительно высокое давление на воспроизводство населения.

‍

Недооцененная роль миграции

В 1990-е демографическая ситуация была крайне тяжелой: естественная убыль достигала высоких значений, доходы падали, институты деградировали. При этом демографическая система оставалась открытой — внешняя миграция компенсировала естественную убыль и добавляла население трудоспособных возрастов.

Постсоветское пространство переживало распад общих институтов, возникали вооруженные конфликты, новые государства выстраивали собственные рынки труда. На этом фоне Россия оставалась сравнительно понятной территорией для миллионов людей: существовали каналы возвратной миграции, языковая среда снижала издержки адаптации, устойчивые сети и диаспоры облегчали переезд.

Часто считается, что необычно большой приток мигрантов из новых независимых государств был характерен для всего постсоветского десятилетия. Пиком стал прежде всего 1994 год, когда миграционный прирост почти достиг 1 млн человек. Но в целом в период с 1991 по 2000 год в Россию прибыло даже меньше мигрантов, чем в 1981–1990 годах: около 7 млн человек против 9. Миграционный прирост оказался выше потому, что отток из России в эти республики сократился еще сильнее: с 7 до 3 млн человек.

Именно это служит ключевой опорной точкой для сравнения с сегодняшним днем. В ближайшие годы страна рискует столкнуться с ситуацией, когда высокая естественная убыль сочетается с падением миграционного прироста вплоть до околонулевых значений, в первую очередь за счет снижения числа прибывших. Если в 1990-е миграция компенсировала значительную часть естественной убыли, то в 2020–2023 годах она смогла покрыть не более четверти потерь населения. В таком случае демографическая динамика становится существенно более неблагоприятной и значительно менее управляемой.

‍

Война и утечка умов

Демографические последствия современной войны складываются как из прямых, так и из косвенных потерь. Сложность в подсчетах создает деградация информационной базы: с 2025 года Росстат существенно ограничил публикацию детализированной демографической статистики, и исследователи вынуждены опираться на независимые оценки и косвенные индикаторы.

Прямые потери отражают рост числа умерших вследствие боевых действий. Официальные данные закрыты, однако косвенные позволяют оценивать нижнюю границу. Так, по подсчетам «Медиазоны» при участии Би-би-си и «Медузы», к 24 апреля 2026 года подтверждено по именам не менее 213,9 тысяч погибших военнослужащих. Это минимальная оценка, так как она включает только случаи, подтвержденные по открытым источникам.

Косвенно смертность растет потому, что людям становится сложнее лечиться и следить за здоровьем. На фоне войны, изоляции и санкций снижается доступность медицинской помощи и современных методов лечения. Усиливается хронический стресс, растут поведенческие риски: злоупотребление алкоголем, травматизм, бытовое насилие, преступность; снижается ценность человеческой жизни и здоровья в обществе. Все эти факторы сказываются на смертности как в текущем периоде, так и в средне- и долгосрочной перспективе.

Еще один недооцененный канал — эмиграция. По своему составу нынешняя волна выглядит как крупнейшая утечка человеческого капитала за последние два десятилетия. Страну покидают сотни тысяч молодых высокообразованных людей трудоспособных и репродуктивных возрастов.

По оценке издания The Bell, на середину 2024 года было зафиксировано 650 тысяч безвозвратных российских эмигрантов военного времени. Большинство из них — люди 20–40 лет, около 80 % имеют высшее образование. В абсолютном выражении это около 0,85 % рабочей силы России, но именно той ее части, которая особенно важна для инноваций, предпринимательства и формирования будущих семей.

Демографический эффект здесь двойной. Во-первых, в стране остается меньше потенциальных родителей, что при прочих равных снижает ожидаемое число родившихся в последующие годы. Во-вторых, страну покидают молодые специалисты, создающие инновации и рабочие места, сужается налоговая база, снижается потенциал роста производительности труда.

В девяностые эмиграция тоже была заметной, однако нынешняя волна отличается сочетанием темпов и социального состава. Она тесно связана с политическим шоком войны и с изменением оценок личной безопасности.

‍

Потеря миграционной привлекательности

Долговременная миграция, наряду с рождаемостью и смертностью, является важнейшим компонентом демографического баланса, определяющего динамику численности постоянного населения страны.

В постсоветский период Россия на протяжении длительного времени оставалась основным центром притяжения для мигрантов из соседних стран. Стоит отметить, что экономические преимущества периодически ослабевали, однако сохранялись иные факторы: общая языковая среда, образовательные и родственные связи, устойчивые диаспорные сети, снижающие издержки переезда.

Инерция этих каналов поддерживала приток новых жителей даже в периоды неблагоприятной конъюнктуры. С начала 2000‑х годов миграционный прирост ежегодно добавлял России сотни тысяч жителей: в 2011–2019 годах он колебался в диапазоне 150–300 тысяч человек в год, почти полностью приходясь на трудоспособные возрасты. 

Война изменила условия сразу по нескольким направлениям. Ухудшились экономические ожидания: санкции ограничили доступ к технологиям и международным финансовым ресурсам, возросли риски для доходов и занятости. Изменилась социальная атмосфера: на фоне войны усилилась ксенофобная риторика, мигранты превратились в удобную группу для публичного обвинения и демонстративного контроля. После теракта в «Крокус Сити Холле» весной 2024 года в России резко активизировались массовые рейды против мигрантов из Центральной Азии, нередко сопровождавшиеся насилием.

Параллельно усилилась административная жесткость. Human Rights Watch сообщает, что летом 2024 года были внесены изменения в законодательство о правовом положении иностранных граждан: расширены полномочия полиции по выдворению без отдельных судебных решений, запущен «реестр контролируемых лиц». Зафиксированы случаи, когда сотни законно находившихся в стране мигрантов столкнулись с блокировкой банковских счетов из-за технических сбоев реестра после вступления изменений в силу в феврале 2025 года. Когда статус становится более уязвимым, долгосрочные миграционные планы могут пересматриваться даже при сохранении экономических стимулов.

Государство официально закрепило этот курс в новой «Концепции государственной миграционной политики Российской Федерации на 2026–2030 годы», утвержденной в октябре 2025 года. Основной фокус документа смещен на ужесточение контроля: вопросы национальной безопасности официально поставлены выше задач восполнения численности населения. 

В заявлениях представителей Совета Безопасности прямо говорится, что новая рамка исключает восприятие миграции как инструмента решения демографических задач. Вводятся дополнительные ограничения, затрагивающие в том числе неработающих членов семей мигрантов. То есть на уровне официальной доктрины миграция перестала считаться компенсаторным механизмом. 

Демографические последствия этого курса обратны декларируемым целям. Миграция концентрируется в трудоспособных возрастах и тем самым влияет на численность групп, которые в дальнейшем формируют семьи и число родившихся. Потеря Центральной Азии как основного источника миграционного прироста — а других альтернативных источников долговременной миграции у России почти нет — означает, что компенсаторный механизм, десятилетиями смягчавший естественную убыль, постепенно сходит на нет.

‍

Дефицит трудовых ресурсов

Демографическая яма в контексте рынка труда возникает из-за того, что в трудоспособный возраст входят малочисленные поколения. Это быстро отражается на предложении рабочей силы. Дефицит заметнее всего среди молодых работников: именно эти группы первыми сокращаются при сжатии когорт, рожденных в 1990-е – начале 2000-х.

Устранить этот дефицит быстро не получится: повышение пенсионного возраста дает ограниченный во времени эффект и потенциал этой меры в России уже почти исчерпан, а рост производительности труда требует длительных инвестиций и импорта технологий в условиях изоляции. Перераспределение работников между секторами чаще переносит нехватку с одного участка на другой, но не устраняет ее.

Снижение миграционного прироста усугубляет ситуацию: миграция традиционно концентрируется в трудоспособных возрастах, поэтому ее ослабление бьет именно туда, где дефицит уже задан возрастной структурой. Из проблемы отдельных работодателей это превращается в проблему всей системы государственного финансирования. При сокращении занятости снижаются налоговые поступления и страховые взносы, нагрузка на каждого занятого возрастает: стандартная логика старения населения при сжимающейся базе плательщиков.

Российские профильные ведомства выражают это в конкретных цифрах. Так, в 2025 году министр труда Антон Котяков заявлял о необходимости вовлечь в экономику к 2030 году 10,9 млн человек — из них 10,1 млн для замещения выходящих на пенсию и 800 тысяч для новых рабочих мест. 

Кроме того, власти и бизнес все чаще говорят о завозе работников из Индии, Бангладеш и стран Африки как о замене мигрантам из Центральной Азии. Однако в обозримой перспективе такая схема вряд ли сможет дать сопоставимые масштабы притока. Дело в том, что эта схема устроена сложнее и обходится дороже: по крайней мере в первые годы этих людей нужно набирать организованно, привозить, оформлять и размещать, что заметно повышает издержки на каждого работника и, вероятно, делает его найм существенно дороже и сложнее центральноазиатского. Поэтому она подходит скорее для крупных проектов и больших компаний, чем для малого и среднего бизнеса. Вместо необходимых рынку труда миллионов по такой схеме скорее приедут сотни тысяч. 

При этом нынешняя миграционная политика смотрит на таких работников прежде всего как на временную и контролируемую рабочую силу, а не как на будущих жителей страны. Хотя часть этих мигрантов со временем могла бы осесть в России и перевезти семьи, государство, похоже, движется в сторону дубайской модели: использование труда без интеграции и без внятной перспективы натурализации.

‍

Имитация вместо поддержки

Ограничения, заданные возрастной структурой и миграционным балансом, делают очевидной подмену демографической политики символическими мерами. Воспроизводство населения требует ресурсоемкой и последовательной поддержки семей — для снижения барьеров к рождению второго и третьего ребенка, для помощи людям реализовывать существующие репродуктивные планы.

Конкретные параметры этих условий хорошо известны: доступность жилья, предсказуемость доходов, наличие мест в яслях, детсадах и школах в шаговой доступности, работающая система здравоохранения, возможность сочетать занятость с уходом за детьми без риска падения уровня жизни, а также меры против бедности семей с детьми.

Международные сопоставления указывают на необходимый порядок расходов. Согласно статистике ОЭСР за 2021 год, государства организации направляли на семейные пособия и профильные услуги в среднем 2,35 % ВВП. В странах Северной Европы, Германии, Австрии и Франции эти расходы превышают 3 %, в Исландии и Польше показатель составляет более 3,5 % ВВП. Российские показатели на период второй половины 2010-х годов оценивались в диапазоне от менее 1 до 1,5 % ВВП при включении в расчет выплат материнского капитала. Это крайне низкий уровень бюджетной поддержки семей по меркам развитых экономик.

В российском контексте вместо расширения инфраструктуры принимаются запретительные и символические решения. Они требуют намного меньшего финансирования, но при этом позволяют имитировать бурную активность. Демографический эффект при этом ничтожен: реальный разрыв между желаемым и реализуемым числом детей определяется не столько моральным климатом, сколько горизонтом планирования. В условиях высокой неопределенности этот горизонт сжимается, а решения о рождении переносятся на более позднее время и могут так и не реализоваться. При малочисленности репродуктивных когорт такое откладывание ведет к дополнительным потерям числа родившихся и к углублению демографической волны.

‍

Долгосрочные последствия

Прогноз ООН (пересмотр 2024 года) показывает, к чему ведет нынешняя демографическая траектория при разных сценарных допущениях. При сохранении миграционного прироста примерно в 300 тысяч человек ежегодно средний сценарий оценивает население России к 2100 году в 126,4 млн человек. Однако это предположение выглядит все менее реалистичным на фоне ожидаемого сокращения миграционного притока. По моим расчетам, при нулевой долговременной миграции тот же средний сценарий опускается до 89,7 млн. Низкий вариант, при закреплении неблагоприятных трендов рождаемости, дает 58,3 млн вместо 89,6 млн. 

Параллельно ухудшается качество демографической диагностики: в 2025 году Росстат свернул публикацию детализированных данных по рождаемости, смертности и миграции, лишив исследователей и управленцев базовых инструментов анализа. 

За цифрами численности стоит, однако, не только вопрос о том, сколько людей будет жить в стране. Параллельно со сжатием населения происходит глубокое старение возрастной структуры. На начало 2024 года доля населения 65 лет и старше в России составила 17,1 %, практически сравнявшись с долей детей младше 15 лет. Доля трудоспособных возрастов сокращается, доля пожилых растет.

По среднему варианту прогноза ООН 2024 года, к 2032 году демографическая нагрузка старшими возрастами превысит 341 человека 65+ на 1000 человек 20–64 лет, а к 2050 году — 428. Пенсионная и медицинская системы окажутся под все возрастающим давлением при одновременном сужении налоговой базы. На периферии старение проявляется особенно отчетливо: молодежь уже уехала, а инфраструктура рассчитана на население, которого больше нет. 

Демографы рассчитали, что при отсутствии катастроф XX века население страны сегодня могло бы превышать 250–270 миллионов человек вместо нынешних 140 миллионов с небольшим. Такие оценки носят гипотетический характер, но свидетельствуют о важном: Россия подходит к нынешнему кризису с демографической базой, уже подорванной предыдущими катастрофами. Есть основания полагать, что нынешние потери лягут таким же по глубине и тяжести эхом на следующие поколения.

Особую опасность представляет возможность самоусиливающихся процессов. Утрата миграционной привлекательности в сочетании с экономическим застоем способна запустить петлю обратной связи: стагнирующая экономика сдерживает приток мигрантов и подталкивает к отъезду тех, кто уже живет в стране, а сокращение населения трудоспособных возрастов дополнительно подавляет экономический рост.

Этот кризис уже нельзя описывать только как временный спад численности. Страна одновременно теряет людей, стареет и сужает собственные возможности для демографического и экономического воспроизводства. По долгосрочным последствиям он рискует оказаться сопоставим с демографическими катастрофами первой половины XX века.