Утопия тружеников и партизан

После 2020 года Беларусь переживает очередной кризис идентичности — проблему, которая со временем отошла в тень потрясения более жестокого и материального: вторжения России в Украину. Но означает ли вытеснение проблемы ее исчезновение? Напротив. Перманентный кризис запустил рефлексию о беларуской субъектности и идентичности с удвоенной силой. Пока эмигрантское сообщество рефлексирует поражение демократического подъема 2020, образовавшийся внутри страны дискурсивный вакуум быстро заполняется лояльными режиму идейными предпринимателями. Отсутствие диалога закономерно снижает оригинальность и качество их высказываний, но не аналитическую значимость: именно в таких условиях особенно хорошо видны перегибы и конвульсии государственной идеологии. Один из наиболее показательных примеров — лояльный режиму Лукашенко беларуский политолог Алексей Дзермант. 

С 2020 года Алексей Дзермант года возглавляет Центр изучения и развития континентальной интеграции «Северная Евразия». Он также тесно связан с Коммунистической партией Беларуси, а в публичном пространстве поочередно выступает как политолог, философ и евразиец; называет себя «русским беларусом»; бьет себя в грудь «скифы мы!», участвует в гумилёвских чтениях и при этом критикует Александра Дугина. Несмотря на легкую смену ракурсов, Дзермант последовательно выступает за союз Беларуси и России и совпадает в своем видении будущего с беларуским режимом.

В этом смысле высказывания Дзерманта можно рассматривать как попытку дискурсивно оформить этот союз в помощь беларуским властям — и дискурсивно же легитимировать его в глазах беларусов. Анализ этих высказываний позволяет нам увидеть, что смысл этого союза нельзя сводить к империалистической, в сущности, идее о вынужденном стремлении Беларуси найти защиту у соседней диктатуры, наделенной природными ресурсами и ядерным оружием. Идеи провластных политических авторов вроде Дзерманта питаются ровно обратным — запросом на собственную идентичность, на культурную и политическую автономию, а также на ограниченные возможности граждан участвовать в изобретении нового языка самоописания.  

Итак, в ряде программных статей Дзермант последовательно задействует два популярных образа — Труженика и Партизана, а также развивает концепции «славянского социализма» и евразийской «точки сборки» (они опубликованы в журнале «История и современность»). Это не набор случайных колонок, а последовательная систематизация идей, которые Дзермант озвучивал в эфирах и социальных сетях. Какие именно образы беларуской идентичности предлагает Дзермант? Какие мифы и приемы делают этот дискурс знакомым российскому читателю? И как ностальгия по утраченному универсализму толкает мысль в объятия авторитарных союзов?

Колыбель славянского социализма

В своей статье «Славянские Истоки» Дзермант спорит с советскими теориями «генетической локализации» славян, в которых важная роль отводится контактам предков белорусов с балтскими племенами. Здесь нас интересуют не столько сухие научные нюансы, сколько выводы из них. Якобы с опорой на генетиков, Дзермант делает следующее утверждение: славяне обладают особой, антропологически объяснимой способностью «собирать» и ассимилировать разнородные этносы.

Автор настаивает, что раз восточные славяне исторически формировались «на стыке разных природных и этнокультурных миров», то это наделило их уникальным умением изобретать надэтнические формы существования, привлекательные для балтов и других соседей. Вопрос о том, насколько эти обстоятельства действительно уникальны для славян, вынесем за рамки разговора. Важно другое: из спекуляций об адаптивности и прогрессивности прото-беларусов рождается миф об их особой «способности к собиранию», а пиком ее реализации становится «славянский социализм». Славянский социализм, по Дзерманту, представляет собой своего рода стихийное свойство древних крестьянских общин включать чужаков в свои культурные и экономические автономии на принципах равенства и добровольности.

Иными словами, свобода и равенство как две социалистические регулятивные идеи укоренены в первобытном «славянском габитусе», под которым Дзермант понимает уникальный стиль жизни наших предков до прихода государства. Получается, что именно (восточные) славяне реализовали на порядок более сложную государственную форму социализма, потому что их к тому уже подготовили география и положительный опыт — осталось только масштабировать. Так социализм советского образца оказывается не результатом борьбы и исканий огромного числа конкретных людей, а почти доисторическим наследием, предопределяющим события двадцатого века. Очевидным образом перед нами паранаучный дискурс, который придает вид неизбежности экзотической версии славянского социализма.

Несмотря на симпатии к социализму, этот стиль рассуждений прямолинейно консервативен. В эгалитарной картине славянской истории нет действующих лиц и исторических развилок. Нет в ней ни классовой борьбы, ни конфликта интересов, ни политического выбора. Дзермант не сообщает нам ничего о социально-экономической архитектуре своей вселенной в промежутке между древностью и XX веком. Вместо этого он тянется к соблазнительному консервативному мифу о естественном ходе вещей.

Нация тружеников и партизан

В тексте «Нация тружеников и партизан» Дзермант продолжает развивать свою экстравагантную мифологию, на сей раз обращаясь к языку немецкой консервативной революции. Ссылаясь на работы Эрнста Юнгера, а затем Карла Шмитта, автор выводит на беларускую сцену две фигуры модерна — Рабочего и Партизана. Беларусь в его оптике — образцовый проект авторитарного модерна, триумф Рабочего-труженика, который создает страну в утопическом большевистском угаре, а затем проходит испытание на прочность войной и партизанщиной.

Напомним, что для Юнгера Рабочий олицетворял собой новый тип человека технической эпохи, который должен был разрушить дряхлеющий либеральный мир. При переносе на беларускую почву описанный Юнгером культ труда, дисциплины и служения системе рифмуется с соцреалистической героико-трудовой эстетикой, а затем, по инерции, наследуется официальным стилем современной беларуской власти. Дзермант всего лишь подбирает у немецких консерваторов яркую идею и вновь актуализирует истрепавшуюся форму трудящегося беларуса. 

Что касается партизанского мифа, то для многих беларусов он по сей день морально нагружен (здесь можно было с легкостью обойтись и без Шмитта). Партизан — это не просто пропагандистская манипуляция, но узнаваемый опыт собственной семьи и ближайшего окружения. Партизанское движение в годы Второй мировой войны было по-настоящему массовым; практически вся территория современной Беларуси находилась в зоне оккупации. А уже после войны именно участники партизанского движения составили управленческую элиту БССР. Этот факт закрепил партизанский опыт в качестве источника легитимности местной власти. Недаром фигура, объединяющая в себе рабочего и партизана, кажутся Дзерманту удачной находкой для обращения к широкой аудитории. 

К тому же обе фигуры, и рабочий, и партизан, будто сошли с одной из знакомых каждому беларусу советской мозаики на фасаде местного ДК. Привычные, легко узнаваемые и привлекательные образы должны убедить беларусов в том, что именно они являются создателями «сильных государственных структур» и носителями «планетарного мышления». Подкупающая простота превращает их в потенциальный популистский ресурс — в позитивном смысле слова, если понимать популизм как форму живой политики, способной собирать коллективное «мы». Что не менее важно, образ рабочего-партизана предполагает отказ от этнического понимания беларуской идентичности. Здесь Дзермант делает явный выпад против этнонационализма: этническая рамка здесь объявляется бесполезной, а культурным основанием для становления беларусов оказывается советский опыт.

При этом интерпретации советского наследия, исходящие от националистов и либералов, по Дзерманту, никуда не годятся. Если националисты считают советскую модернизацию утратой нации, то либералы производят ревизию героического культа сопротивления, заменяя победу коллективной травмой и вопросом о том, стоила ли эта победа таких жертв. И те, и другие вроде как ставят к коммунистическому прошлому неудобные вопросы, в то время как фигуры Рабочего и Партизана внушают людям гордость за прошлое и оптимизм в настоящем. Они воплощают романтический идеал беларусов как индустриальных создателей, держателей и продолжателей советского проекта, несущих знамя «миросозидательного потенциала» старательнее других братьев-славян.

Но в чем состоит самая главная проблематичность заигрываний с лево-консервативными образами? Для ответа на этот вопрос нужно подставить фигуру Рабочего в постсоветскую дилемму идентичности, в центре которой находится дилемма: является страна частью Европы или представляет собой нечто принципиально иное по сравнению с ней? Эту дилемму можно разрешить сравнив, например, работу социальных институтов, но мы имеем дело с языком символов. Чтобы отстроиться от Европы, в таких рассуждениях возникает образ Другого как носителя особого незападного знания. В российской традиции эту роль долго играла фигура крестьянина; но у Дзерманта свой, более молодой и современный персонаж — советский Рабочий. Здесь Рабочий противопоставлен Европе не как носитель традиции, а как символ модерна, который Европа, по мнению многих постсоветских консерваторов, утратила. Здесь романтизм сильного технократического государства становится новой объединяющей скрепой; новым знаком отличия. Оперевшись на образ Рабочего, Беларусь представляется пространством «высокого», почти сталинского модерна — альтернативой Европе, которая якобы отказалась от просвещенческого проекта.

При всем своем социализме и модернизме нынешнее беларуское государство, оказывается, «приверженно социально-консервативным установкам и традиционным ценностям» и несет «охранительную функцию по отношению к либеральному фундаментализму Запада». Судя по всему, Лукашенко отлично подходит на роль исполнителя этих функций, а Беларусь оказывается образцовым красно-коричневым государством. Неслучайно в своих телеграм-заметках Дзермант систематически проецирует свои консервативные политические идеалы на беларуского президента. Сам Лукашенко, как ни парадоксально, воспринимает политику в первую очередь как своеобразный вариант технократии, ее цель — решение трудовых сверхзадач и поддержание стабильности; при этом его риторика и манеры словно копируют стиль руководителей высокого застоя (например, таких как Пётр Машеров или Николай Слюньков). Главное, Дзермант видит в беларуском режиме мощный антизападный запал и шанс завершить полный разворот Беларуси к Евразии. После 2020 года Лукашенко обижен на демократическую Европу, и его холодная война фактически достигла нового пика. Именно в этом контексте образы, когда-то придуманные Юнгером и Шмитом по другому поводу, становятся инструментальной находкой. Они позволяют перекинуть мостик от беларуского модерна тружеников к современной кремлевской версии глобального конфликта цивилизаций.

Тутэйшие и Красная скифия

Тезис о том, что беларуская идентичность сформировалась и реализовалась «вне национализма», любому специалисту покажется общим местом. Все сообщества формировались «вне национализма» просто потому, что национализм появляется совсем недавно. Любая нация — это продукт модерна, индустриализации и массового образования, а не древняя форма коллективной жизни. Беларусы вовсе не исключение.

Неслучайно современные исследователи, работающие в русле новой имперской истории, предлагают и вовсе отказаться от нации как устаревшей аналитической рамки. Исследуя разнообразные исторические варианты ухода от национальной мобилизации, ученые стремятся расшатать устоявшийся канон и показать, что сначала нация стала международной нормой путем насилия, а потом на какое-то время заняла центральное место в теории и историографии, тем самым исключив альтернативные путей развития. 

Выходит, Дзермант не высказывает ничего особенного? За его рассуждениями иногда действительно угадывается окрашенное ностальгией по советскому интернационалу стремление критиковать национализм и живой интерес к поиску исторических уроков и аналогий. Знакомый с академическим мейнстримом, он выражает известные идеи доступным для широкой аудитории языком. Но в погоне за этой доступностью теряются более тонкие исторические формы беларуского национального безразличия, вроде идее тутэйшасти. Тутейшасть — популярный у беларускоязычных крестьян способ понимать себя через место проживания (от слова «тут» = отсюда, я живу здесь).

В нулевые многие интеллектуалы были увлечены парадигмой тутэйшасти и посвятили множество текстов «стратегии невыбора между своим и чужим». Когда-то упоминал ее и Дзермант. Однако никому из пропагандистов не удалось инструментализировать эту идею и поставить ее на службу режиму. Излишняя неопределенность, делающая тутэйшасть теоретически интересной, делает ее почти бесполезной для реальной политики. К тому же в нулевые глобальная политическая конъюнктура располагала Беларусь к «внеблоковости». Сегодня, на фоне военной агрессии в Украине и мировой напряженности, не говоря уже о напряженности внутренней, внеблоковый сценарий оказался за бортом, хотя тутэйшасть как версия локального патриотизма, безусловно, имеет большой потенциал.

Показательно, что Дзермант подменяет возможную опору на тутэйшасць или другие автохтонные идеи скифским мифом. Исторически скифы — это древние кочевые племена иранского происхождения. В чем-то напоминая нелюбимых Путиным печенегов-захватчиков, скифы часто используются как позитивный символ дружного объединения разных народы евразийского пространства. Кроме того, Скифия отсылает к философско-политической школе, которая рассматривала Октябрьскую революцию как проявление «восточной стихии». Включая скифство в беларускую идентичность, Дзермант тем самым cмещает ее в орбиту евразийской истории и традиции.

Скифский миф — инструмент очевидной самоориентализации. С одной стороны, образ азиатского кочевника — притягательная ретро-фантазия и удобный пролог к тезису о Беларуси как перекрестке цивилизаций. С другой стороны, скиф становится ещё одной «туземной» антизападной фигурой. Не столь важно, что в соседних текстах живут Рабочий и Партизан — образы ультрамодерна, намагниченные ассоциациями с индустриальной эпохой и тотальной мобилизацией. Теперь к ним присоединяется герой азиатской древности — видимо, каждой эпохе нужен свой, исторически уместный носитель оппозиции западному Другому.

На первый взгляд, скифский миф легко рифмуется с евразийством Александра Дугина. И действительно, некоторые пункты дугинской мысли можно обнаружить и в текстах Дзерманта — например, необходимость интегрироваться в границах бывшего СССР и противостоять «англосаксам». В то же время декларативно Дзермант регулярно дистанцируется от Дугина, критикуя его за заигрывания с ультра-правыми идеями и русским национализмом. Поэтому правильнее будет говорить о синтезе левого евразийства с так называемым красным патриотизмом. При этом беларуская идентичность самодостаточна: несмотря на то, что беларускую культуру Дзермант рассматривает в качестве локальной версии русской, беларускость он рассматривает как нечто совершенно особенное, а саму Беларусь представляет как культурный перекресток или азиатский фронтир.

В геополитическом смысле речь идет о цивилизационных границах, которые, по Дзерманту, проходят как раз по западным рубежам современной Беларуси. Образ Скифии-пограничья политически удобен — если нужно, он открывает окно для диалога с Западом. Но пока этот момент не наступил, границы необходимо укреплять. Реконструировав перемещения индоевропейских предков славян, автор приходит к выводу, что древние цивилизационные границы актуальны как никогда, они же задают рамки стратегического выбора в пользу союза с восточными соседями в ущерб западным. В качестве иллюстрации стоит привести прямую цитату, в которой геополитический выбор белорусского государства вновь укореняется в квазиестественной истории и глубоком прошлом: «Восточная ориентация для белорусской культуры естественна и органична, поэтому правящий класс, происходящий из народа и связывающий себя с ним, как правило, выбирает восточный вектор интеграции».

Итак, симпатии Дзерманта недвусмысленно находятся на стороне беларуской власти. При этом остается не вполне ясным, идет ли речь о глубоком идейном совпадении или о ситуативном политическом попутничестве. Не исключено, что все эти теоретические и историософские конструкции просто удачно совпадаю с текущими ориентирами беларуского режима. Евразийский миф, точно также как скифы, славянские социалисты и архетипы Труженика и Партизана, занимает положенное ему место на сверкающей витрине тщательно отобранных персонажей и сюжетов для мобилизации солидарности с режимом. При наличии хотя бы подобия общественной дискуссии они, может, еще могли бы сообщить беларуской идентичности самые разные освобождающие смыслы, но в сегодняшней ситуации намертво связывают ее с покорностью и немотой.

Заповедник застоя?

Идеи и мифы о Беларуси, описанные выше, образуют странный гибрид из разнородных, но узнаваемых элементов. Дзермант заимствует язык и символы у немецкой консервативной революции, романтизм сильной руки и верноподданичество у позднего Сталина, а общую интонацию — у ностальгии по советской утопии со всей свойственной модерну серьезностью и пафосом. Гибридный, синтетический и даже синкретический характер идеологических конструкций — это скорее примета эпохи. Его можно зафиксировать и в высказываниях путинских идеологов, и в высказываниях многих европейских интеллектуалов. Но есть принципиальное отличие — это интонация и стиль беларуской пропаганды.  

В случае с Дзермантом мы погружаемся в пыльный и вязкий стиль эпохи застоя, что идеально иллюстрирует клишированное представление о Беларуси как о последнем советском заповеднике. Эта интонация выдает тоску по главному просвещенческому проекту XX века в Беларуси как стране, которая старательнее других наследников СССР сверяет свой политический стиль с доперестроечной эпохой. Форма высказывания здесь, как ни странно, соответствует содержанию: язык описания воображаемой беларуской идентичности до скуки старомоден, лишен иронии, не допускает сомнений и остраняющих жестов. 

Стоит отметить, что после 2020 года, то есть после начала беларуских протестов, позиция Дзерманта стала более ангажированной. Именно тогда он начинает последовательно корректировать и изменять язык, легитимирующий новый статус-кво — победа Лукашенко и обида на Запад. Закономерно, что рассмотренные выше квази-исторические тексты завершаются пожеланием слияния Беларуси и РФ и поддержкой проекту Евразийской гегемонии. На четвертый год войны против Украины, пока Беларусь предоставляет свою территорию в качестве площадки для атаки или базы отдыха для российских военных, Дзермант несет службу на символическом рубеже битвы с Западом. Заручившись поддержкой скифов, Труженика и Партизана и других идеологем, он конструирует провинциально-скромного беларуса, который придерживается антизападной линии путинского режима.

Иногда возникает впечатление, что Дзермант, щедро раскидывающий свои аргументы, приглашает читателя в своего рода «лабораторию мысли». Но возможные идейные оппоненты, в полемике с которыми левый консерватизм и красный патриотизм могли бы одержать победу, лишены возможности взять слово — они выключены из разговора как в буквальном, так и в переносном смысле. В этом риторическом поединке за производство беларуских смыслов Дзермант одерживает победу за неявкой противника: прошлое здесь не предмет диалога, а сам способ поставить в истории Беларуси жирную точку. К счастью, позволяя себе передышки, история не терпит торжественных окончаний и финальных слов. Открытый поиск беларуской идентичности обязательно продолжится.

‍