Невозможный остров

Полномасштабное вторжение в Украину в очередной раз сузило рамки дозволенного в российском внутриполитическом дискурсе. Показательный пример последнего сдвига — журнал «Государство», который начала выпускать РАНХиГС с августа 2025 года. Как сообщали «Ведомости», основное внимание издания уделяется традиционным ценностям и их значению для нацбезопасности. На практике это набор статей, прочно основанных на идее российской самоисключительности и вере в сакральность власти.

Подобная литература в России обильно издавалась с самого момента распада СССР, но «Государство» демонстрирует, как после 2022 года она вышла на официальный уровень, а в ее выпуск стали вовлечены высокопоставленные чиновники. Андрей Полосин, главный редактор журнала, — проректор РАНХиГС. В редакционный совет входит также Борис Рапопорт — замначальника управления президента по вопросам мониторинга и анализа социальных процессов, — а глава этого управления Александр Харичев тоже активно публикуется в журнале.

За путающим названием управления скрываются две задачи: проведение сложных электоральных кампаний и работа на идеологическом фронте. «Государство» — очевидно, продукт второго направления, а сам Харичев еще задолго до запуска журнала убедился, чтобы его идеологическая позиция была хорошо известна и понятна, опубликовав несколько статей в других изданиях. Пересказ одной из таких статей есть у «Медузы», остальные мало чем отличаются: Россия в них представлена как государство-цивилизация, противостоящее цивилизации западной.

Цивилизационная оптика понемногу становится рамкой российского окна Овертона: любая идея, которая не основана на российской уникальности и «особом пути», становится в нем недопустима. 

Сегодня мы видим жесткую сторону такого подхода — разрушительную войну в Украине, которая, среди прочего, представлена российским государством как самозащита от расширения НАТО; то есть попытка удержать западную цивилизацию от прямого столкновения с российской. Но что будет, когда хоть какое-то мирное соглашение будет заключено? Как выглядит противоположная, мирная сторона российской цивилизации?

Ответить на эти вопросы — а заодно наглядно увидеть, как сформировалось нынешнее окно Овертона, — можно, изучив историю одной геополитической концепции из 1990-х. Называется она «Остров Россия», а придумал ее философ, историк и политолог Вадим Цымбурский. В 1993 году вышло одноименное эссе с описанием концепции, а еще через год философ расширил его для альманаха «Иное». Рассматривать идею Цымбурского намного удобнее в контексте этого сборника, чтобы понять, как она отражала тренды своего времени и как тогда воспринималась.

«Иное» был трехтомником из 35 длинных эссе, предлагающих разные видения российского будущего. Диапазон идей был широкий. Мейнстрим был представлен праволиберальными фантазиями о «нормальной стране» эпохи «конца истории», то есть продолжением имевшегося курса к западному либерализму и евроинтеграции. Было несколько левых идей, в основном авторитарно-левых, и, наконец, внушительное количество консервативных проектов разной степени радикальности.

Уже тогда можно было заметить, как самые разные консервативные проекты объединял именно цивилизационный подход, то есть взгляд на мир как на небольшой набор цивилизаций (определяемых религией, историей и общей идентичностью), борющихся друг с другом за превосходство. В сборнике как минимум в восьми эссе (четверти от общего числа) Россия представлялась как «страна-цивилизация».

Еще интереснее, что многие из этих эссе ссылались не на статью Сэмюэля Хантингтона «Столкновение цивилизаций?», опубликованную в 1993 году и ставшую причиной, по которой цивилизационный подход вернулся в глобальные дискуссии о геополитике, — а на автора идеи о русской цивилизации Николая Данилевского, Освальда Шпенглера и его «Закат Европы» 1918 года, а также их последователя, советского историка Льва Гумилева. Один из эссеистов «Иного», Владимир Махнач, был учеником Гумилева, и, когда речь заходила о цивилизационной теории, он просто писал: «это данность».

«Остров Россия», разумеется, тоже был проектом консервативным и цивилизационным — самым мирным из них. Цымбурский не считал столкновение неизбежным, вместо этого он предлагал рассматривать Россию как собственно остров, которому требуется изоляция от остального мира.

Это был проект все равно имперский, но империя Цымбурского не стремилась к завоеванию новых земель, она была сконцентрирована на внутренней колонизации. Подкреплялась эта идея концептом «похищения Европы», который был одним из основных для видения философа. Согласно этому концепту, каждая попытка России интегрироваться с Европой вела к расширению на Запад, которое, в свою очередь, оборачивалось катастрофой из-за его отпора.

Говоря о внутренней колонизации, Цымбурский имел в виду в первую очередь развитие восточных территорий страны, что немного приближало автора к евразийцам — но не слишком близко из-за, опять же, отказа от форсированной экспансии. Особенно Цымбурский не переносил неоевразийство Александра Дугина. Он даже написал одну из самых едких рецензий на opus magnum Дугина «Основы геополитики» 1997 года. В неоевразийстве Россия также предстает отдельной цивилизацией, которой чужды западные ценности, но в 1994 году Дугин был слишком маргинален, чтобы быть приглашенным в сборник «Иное», — сейчас же он входит в редакционный совет журнала «Государство».

Еще одно важное отличие от других видений российской цивилизации у Цымбурского было в попытке представить ее более светский вариант. Идея «русской цивилизации» во многом завязана на православии и России как наследницы Византии, Москвы как «Третьего Рима». Цымбурский же признавал влияние православия, но не считал, что оно обязано оставаться во главе проекта. Он определял цивилизацию через географию (как и Гумилев) и общий путь культурного развития, так что православие было важно только как основа: что-то, что задало траекторию, двигаться дальше по которой можно и самостоятельно.

Похожим образом философ относился к этнонационализму — отвергал радикальный лозунг «Россия для русских», но и признавал, что есть этнокультурное ядро, благодаря которому за русскими остается право большинства.

В то же время Цымбурский был категорически не согласен с либеральным консенсусом о праве на самоопределение республик на западной границе России. Западники, писал он, «видят в Прибалтике, Польше, Чехии и Венгрии обездоленную внешними обстоятельствами часть истинной католически-протестантской Европы, то и дело беззаконно попиравшуюся грубым русским сапогом. Однако социальная и экономическая история опровергает патетическую (sic!) склонность либералов к неразличению Европы Центральной и Восточной».

Компромисс Цымбурский видел в идее «Великого лимитрофа» (этот термин философ вывел не сразу, в изначальном эссе «Остров Россия» использовалась формулировка «страны-проливы»). Под «Великим лимитрофом» он понимал пояс из государств, которые отделяют российскую цивилизацию от «романо-германской». Эти страны необязательно должны подчиняться России, но и с другими цивилизационными платформами интегрироваться они не могут. Их роль — быть хабами между цивилизациями, как бы санитарным кордоном.

Поразительно, как многое в идее «Острова Россия» в 1990-х виделось куда отчетливей, чем сегодня. Тогда Цымбурского принимали за пессимистичного ретрограда. Отказа от силовой экспансии хватало, чтобы не считать его за радикала вроде Дугина, но этого было недостаточно, чтобы принимать философа за более гуманного или прогрессивного консерватора. Очевидно было, что нежелание признавать право соседних стран на самоопределение и закрепление привилегий этнических русских не имеет ничего общего с демократией и тем путем, который Россия выбрала в то время.

Сегодня оба вышеуказанных вопроса уже скорее спорные. События второй половины 1990-х — в частности, острый экономический кризис и операция НАТО в Косово — основательно подорвали веру в европейский проект. Из пестрого разнообразия разных групп, проигравших от реформ 1990-х, политтехнологи собрали так называемое «путинское большинство». Дискурс этого большинства подвинул либеральный в публичном пространстве, и «Остров Россия» постепенно начал терять маргинальность.

Цымбурский же продолжал работать над своей концепцией вплоть до смерти в 2009 году, и она становилась только более хищной. Самая заметная перемена случилась в 2008 году после российско-грузинской войны: философ тогда ввел понятие «шлейф острова Россия». Так он помечал регионы лимитрофа, которые настолько важны для «острова», что малейшие попытки любой другой крупной державы вмешаться в их дела могут считаться легитимной причиной для интервенции и, если необходимо, аннексии. Оккупированные территории Грузии как раз и считались таким «шлейфом», как и Крым, «левобережная» Украина и Казахстан. С таким апгрейдом «Остров Россия» как геополитическая доктрина уже была готова к 2010-м, сохраняя при этом вид более приземленного и сдержанного, чем остальные, проекта по возрождению Российской Империи.

С оккупацией Крыма в 2014 году идея «Острова Россия» сместилась из периферии окна Овертона в самый центр. Можно сказать, что видение Цымбурского манифестировалось в виде проекта Минских соглашений (согласно которым, Донецкий и Луганский регионы как раз представляли бы ту идеальную версию «шлейфа»). Это отмечал и профессор Копенгагенского университета Михаил Суслов, предположив, что архитектор Минских соглашений Владислав Сурков, скорее всего, был знаком с идеями Цымбурского и разделял их.

Стоит отметить, что влияние Цымбурского никогда не было явным. Его не цитировали высокопоставленные чиновники, а президент России Владимир Путин, говоря о «русской цивилизации», чаще ссылался на более очевидных Данилевского или Ильина. Тем не менее в российской политологии, имеющей в том числе прямое влияние на принятие решений, присутствие «Острова Россия» заметно. Философ Борис Межуев старательно легитимизировал идеи Цымбурского после 2014 года. Другим евангелистом можно назвать Андрея Цыганкова, члена Валдайского клуба.

Но лучшим примером для того, чтобы проследить, как «Остров Россия» выбился в мейнстрим геополитического смыслообразования, будет, пожалуй, карьера Дмитрия Тренина, бывшего директора Московского центра Карнеги. Московский центр был российским отделением американского Фонда Карнеги за Международный Мир, и его миссией, если упростить, было сохранение дипломатических каналов с Россией даже во времена обострений — чтобы избежать усугубления. Для этого фонду нужен был во главе московского офиса кто-то, кого бы уважали российские элиты. Полковник Тренин, придерживавшийся центра после каждого смещения окна Овертона, идеально подходил на эту роль.

В 1990-х и начале 2000-х Тренин считался западником: призывал к тому, чтобы Россия модернизировалась, присоединилась к западным институтам и оставила Холодную войну позади. Но когда к середине 2000-х шансы интегрироваться с Европой и НАТО спали на нет, он начал критиковать Запад за слишком высокие и непрагматичные требования к российской демократии: «[Запад] должен понимать, что позитивные перемены в России могут случиться только изнутри, и экономика, а не демократические идеалы, станет двигателем этих перемен». Россию он тогда начал называть «одинокой державой» — восходящей державой, у которой нет друзей, только партнеры. Это уже приближало Тренина к принятию концепции Цымбурского, хотя тогда он еще продолжал настаивать, что «Россия не является особенной цивилизацией».

После «рокировки» и фактического возврата Путина к власти в 2012 году окно дискурса и позиция Тренина снова сместились. Директор Московского центра Карнеги принял новую реальность «противостояния сверхдержав». Другие сотрудники центра (включая именитых политологов Николая Петрова, Марию Липман и Лилию Шевцову), более критически относившиеся к власти, обнаружили себя уже за периферией окна Овертона — и из команды вышли.

Примерно тогда Тренин и начал активно отсылаться к Цымбурскому. Сначала выглядящими более или менее случайными цитатами, но когда в 2021 году вышла его книга «Новый баланс сил. Россия в поисках внешнеполитического равновесия», научный сотрудник Уппсальского университета Игорь Торбаков уже назвал ее «насквозь пропитанной Цымбурским».

Такая позиция позволяла Тренину оставаться в меру либеральным и антивоенным. Центристский консенсус, который он предлагал, словами Цымбурского можно было объяснить так: оккупация Крыма и соблюдение минских соглашений на Донбассе можно нормализовать через идею «шлейфа», а войну необходимо было остановить и избегать эскалации, так как она бы привела к очередному раунду «похищения Европы».

Но случился февраль 2022 года. С началом полномасштабного вторжения в Украину даже такой аккуратно откалиброванный цивилизационный центризм оказался смещен на периферию. Московский центр Карнеги был закрыт Минюстом, а Тренин откалибровался заново — и занял позицию по новому центру.

Эта история среди прочего служит поучительным примером о покорном центризме и демонстрирует, чем идея «Острова Россия» на самом деле была для тех, кто постоянно пытается подстроиться под реальность: временной колеей, ведущей в русло цивилизационного мышления; способом смириться с идеей «особого пути» России, не подписываясь при этом на ее фашистский экстрим, — и все равно прийти в итоге к фашизму. Потому что традиционные ценности «русской цивилизации» слишком дороги, чтобы позволять Западу даже пытаться до них дотронуться в «Великом лимитрофе» — вот и причина для культурной войны: сначала холодной, потом горячей.

Российский околофашистский публицист Егор Холмогоров хорошо продемонстрировал логику этой схемы. В своей статье об «Острове Россия» 2020 года он высоко оценил Цымбурского и в то же время предположил, что позиция философа по поводу экспансии была лишь заблуждением: «По большому счету, Цымбурский маскирует под изоляционизм жестко экспансионистский проект». Особенно Холмогорову понравилась концепция «Великого лимитрофа», вооружившись которой, он заключил: «Многочисленные малые и средние народы, мельтешащие у границ России, — это не более чем флора и фауна вод, которые омывают “островную” часть русской цивилизационной платформы». Так, лишь один шаг отделял идеи Цымбурского от худших проявлений великорусского шовинизма — и Холмогоров показал, как легко сделать этот шаг.

Сам Цымбурский как-то сказал, что «фашизм есть форма восстания нации против попыток вписать нацию в непрестижный и дискомфортный для нее мировой порядок на правах нации “второго сорта”». Учитывая, что именно об этом сейчас Россия и заявляет, легко увидеть, как философ бы поддерживал текущую политику страны.

Но не обязательно. Другой урок, который преподает нам история «Острова Россия», — о том, как именно в российском государстве вырабатываются смыслы. Как частные инвестиционные компании скупают бизнесы и разбирают на части, так же и государство инкорпорировало идеи Цымбурского после его смерти — но только те, которые посчитало полезными. Похожее случилось с наследием и «любимого философа Путина» Ивана Ильина, и пионеров евразийства Петра Савицкого и Николая Трубецкого, да и даже Иосифа Сталина.

В случае Цымбурского государство прибрало идеи лимитрофа и шлейфа и частично адаптировало предложение реориентации на восток в проекте «Большого Евразийского партнерства». Но вот концепция «похищения Европы», которая, как было сказано выше, была для самого философа центральной, была практически проигнорирована. Цымбурский между тем писал: «поражения России обычно связаны с условиями, когда ее саму вынуждают истекать кровью на каком-либо малом участке имперской окраины, среди трудных территорий или “проливов”», — и это поразительно напоминает то, что происходит прямо сейчас.

Но то, что Российское государство идеи и смыслы адаптирует в искаженном виде и чаще постфактум — не как руководство к действию, а как попытку объяснить уже случившееся, — не значит, что эти идеи не нужно внимательно изучать. И в том числе это не значит, что какие-то фантастические по сути концепции не могут быть вредными, если государство их не примечает. Поэтому история и будущее «Острова Россия» все еще имеют значение.

В том числе потому, что как только какое-либо мирное соглашение с Украиной (и Западом) будет заключено, доктрина «Острова Россия» снова станет важным элементом внешней политики. И нынешний опыт показывает нам, что такое видение — это либо сознательная ложь, либо самообман.

Долгий мир в ситуации, когда «Остров Россия» — это самая мирная из российских геополитических концепций, возможен, только если России будет позволено быть полноценной империей на всей территории Евразии. Западной Украине, Грузии, Казахстану или Молдове нужно будет в таком случае либо смириться с ролью «буферной зоны» в «великом лимитрофе», либо присоединиться к российскому «государству-цивилизации», сместив зону «лимитрофа» на западных соседей. Это в том числе будет означать и постепенный отказ от либеральных ценностей.

Весь остальной мир в таком случае должен будет принять реальность, в которой он поделен на «великие державы» и их зоны интересов. Мультиполярность в таком случае будет выражаться в соглашениях между сверхдержавами о том, кто контролирует какой регион. Согласно такой схеме, США смогут творить что угодно в Америках, Китай — в восточной Азии и так далее.

Недавние события уже наглядно иллюстрируют эту логику: Путин так и не прокомментировал военную операцию США в Венесуэле. По «цивилизационной», «островной» доктрине у Трампа есть полное право на смену режима в соседней стране — если он, конечно, поможет с мирным планом по Украине на выгодных для России условиях. Вслух об этом пока говорить неловко — формально захваченный США президент Мадуро считался российским союзником. Но молчание Путина уже сообщает достаточно.

В 2022 году будто бы существовал еще консенсус, что свобода российских соседей — это свобода всего мира. Даже самая умеренная геополитическая теория российского государства сегодня только сильнее укрепляет это убеждение.

‍