Здравоохранение военного времени: как меняется женский труд

Война, помимо оружия и военной промышленности, опирается и на бесконечное воспроизводство человеческих ресурсов. Российское вторжение в Украину тут не исключение: Минобороны который год чувствует дефицит солдат на фронте, а дефицит работников военно-промышленного комплекса, транспорта, энергетики и других отраслей, обеспечивающих функционирование военной экономики, заставляет Кремль расширять географию эксплуатации трудовых мигрантов.

В таком контексте здравоохранение становится частью инфраструктуры военного времени, без которой невозможно поддерживать устойчивость армии и экономики. Это, на первый взгляд, должно означать заинтересованность государства в укреплении медицинской системы: улучшении условий труда работников здравоохранения и расширении ресурсов сферы вообще. Однако логика милитаризации требует постоянного перераспределения материальных и человеческих ресурсов в пользу армии и ВПК, углубляя традиционные для российского здравоохранения проблемы. Государство не укрепляет систему, а стремится извлечь из нее максимум эффективности  при минимальных затратах. Дефицит финансирования, нехватка кадров, рост нагрузки и ухудшение условий труда становятся не побочными эффектами войны, а способом управления системой в условиях пятого года полномасштабного вторжения.

Особенно остро эти процессы проявляются в отношении женщин, поскольку здравоохранение в России остается одной из наиболее феминизированных отраслей — по официальным данным, женщины составляют 70 % от общего числа врачей и 95 % от среднего медицинского персонала в стране. Государство продолжает опираться на эксплуатацию их труда, но справляться с последствиями бюджетной экономии, кадрового дефицита и растущего спроса на медицинскую помощь предлагает самостоятельно. Женщины в здравоохранении становятся одной из групп, на которых непосредственно ложатся социальные и экономические издержки милитаризации общества.

‍

Как война обострила традиционные социально-экономические проблемы российского здравоохранения

‍

С 2010 года российское здравоохранение существует под эгидой «оптимизации». Этот эвфемизм был предложен властями для обозначения ликвидации или объединения медицинских учреждений (особенно в малых населенных пунктах) и сокращения медицинского персонала. «Оптимизация» напрямую влияет на доступность медицинской помощи в стране: с 2010 года коечный фонд российских больниц сокращался в среднем на 20 тысяч в год, а в 2020–2024 годах этот показатель сократился еще на 5,4 %. Подобные решения стандартно объясняют низкой загрузкой больниц, несмотря на фоновое возмущение и врачей, и пациентов.

С войной ухудшилась и оснащенность больниц: собеседница «После.Медиа», челюстно-лицевой хирург Полина (имя изменено из соображений безопасности), рассказала, что в ее медицинском учреждении перебои с лекарственными препаратами были сильно ощутимы в 2022–2024 годах. Она объясняет: «Прямым текстом говорили, мол, вы сами знаете куда идут эти лекарства». Другая собеседница «После.Медиа», хирург Мария (имя изменено), рассказала, что после вторжения российской армии в Украину на работе, в частности, быстро стало заметно отсутствие качественных расходников, так как они были западного производства: «Аналоги заметно хуже, это касается даже таких простых вещей, как венозные катетеры».

За годы войны — и на фоне сопутствующей борьбы властей за рождаемость — оптимизация отдельно ударила по инфраструктуре родильных домов и отделений по всей стране, особенно в малых городах и сельской местности. Как правило, закрытие родильного отделения объясняют слишком малым количеством родоразрешений в год или дефицитом средств на ремонт, оборудование и зарплаты у местных властей. Тогда беременных из, например, Кемеровской, Свердловской, Тульской, Новосибирской, Курганской областей или Подмосковья направляют в ближайшие роддома, что порой предполагает преодоление сотен — если не тысяч — километров для доступа к базовой медицинской помощи.

Вслед за «лишними» койками ликвидируют и ставки. Профсоюзы, в частности, указывают на особенно болезненные сокращения на станциях скорой медицинской помощи. Ставки, которые тем не менее сохраняются, урезают, хотя и без этого уровень зарплат в областях может шокировать столичных жителей: например, группа работниц и работников скоропомощного отделения в Свердловской области рассказала о зарплатах от 12 до 28 тысяч рублей. А за принятие родов медработники Глазовской межрайонной больницы в Удмуртии получают 12 тысяч рублей на всех — врачей, акушерек, медсестер и санитарок. — в то время, как большую часть забирает администрация. По рассказам местных медиков, «по родовому сертификату за естественные роды врач получает 270 рублей, за оперативные — хирург 320 рублей, ассистент 150 рублей». Низкие зарплаты, кстати, способствуют закреплению традиции, когда порой роженицы заранее доплачивают акушеркам и врачам якобы по собственному желанию, но на деле — чтобы снизить риски насилия в родах и получить доступ к достойной помощи, будучи в крайне уязвимой ситуации. 

Пожелавший остаться анонимным эксперт проекта трудовой взаимопомощи Antijob в разговоре с «После» уточнил, что ситуация критична и для педиатров, которые, по его словам, «получают копеечную зарплату: например, 35 тысяч рублей за две ставки, при этом принимая в четыре-шесть раз больше пациентов чем положено». Наш собеседник отметил, что с 2024 года педиатры начали массово жаловаться на ухудшение рабочих условий: «Им резко увеличивают нагрузку, без повышения зарплат заставляют растягивать часы приема, чтобы впихнуть в них побольше пациентов (около 40 за смену), перерывы на туалет и обед теперь практически недоступны, а время самого приема сократилось до 10 минут. Руководство медучреждений объясняет “корректировку” графика медработников необходимостью “повышения доступности медпомощи”».

Стандартно тяжелые условия труда при мизерной зарплате с началом войны осложнились и взаимодействием с пациентами. Все собеседницы «После» отметили часто обесценивающее отношение к их труду в целом, но челюстно-лицевой хирург Полина рассказала, что с началом войны состав пациентов в ее больнице изменился, так как там открылось отделение для пациентов с травмами, полученными на фронте. «Что могу сказать о специфике конкретно этих пациентов — ввиду их якобы героического прошлого и непростой жизни им позволяется постоянно принимать алкоголь во время лечения в больнице, и руководством это поощряется».

Риски для женщин, сопряженные с работой в таких условиях, редко учитываются: собеседница «После» поделилась, что испытывает страх в работе пациентами на фоне употребления ими алкоголя и других зависимостей. «Я не военный, а гражданский врач, причем девушка, и в своей работе не соглашалась на такие условия труда, вообще думала, что никогда с этим в жизни не столкнусь. Может, наивно полагать, но мой труд на рабочем месте должен быть защищен, чего я вижу все меньше со стороны администрации больницы».

Эти слова подкрепляются и рекомендациями Минздрава по коммуникации врачей и среднего медперсонала с участниками войны в Украине. В частности, предлагается учитывать, что ожидание приема или отказ на любую просьбу может вызвать агрессию пациента. При этом медработницы и медработники оказываются в ситуации, когда ПТСР среди вернувшихся с войны не признается как серьезное и распространенное явление, а также прямое следствие ведения военных действий. То есть проблема не решается на системном уровне, но справляться с ней на местах врачи все же должны.

В разговоре с «После» экспертка из «На равных» — инициативы помощи в трудовых конфликтах — резюмировала ситуацию: «С одной стороны, никуда не исчезли хронические проблемы отрасли: кадровый дефицит, низкие оклады, неоплачиваемые переработки, зависимость дохода от непрозрачных стимулирующих выплат и постоянное расширение обязанностей без соответствующего увеличения штата. С другой — к ним добавились последствия войны и мобилизации: рост нагрузки на отдельные учреждения, усиление военно-учетных обязанностей, отток специалистов и еще большая закрытость управленческих решений».

Поскольку здравоохранение остается преимущественно феминизированной отраслью, у медицинских работниц к профессиональной нагрузке добавляется гендерное измерение, добавила экспертка. Она указала, что домашний труд заботы, в частности по уходу за детьми или другими членами семьи, чаще ложится на плечи женщин, «поэтому ненормированный график, ночные смены, внезапные замены и вызовы на работу затрагивают их особенно остро». По словам специалистки, Трудовой кодекс формально содержит гарантии для беременных женщин, родителей малолетних детей и работников с семейными обязанностями, «однако на практике использование этих гарантий может сопровождаться давлением, снижением стимулирующих выплат или ухудшением отношения со стороны руководства».

‍

Вербовка молодых

‍

Низкие зарплаты вкупе с тяжелыми условиями труда не привлекают молодых специалистов уже давно. По оценкам чиновников из Минздрава, в 2026 году треть выпускников медицинских вузов и колледжей не идут работать по профессии — речь тут о десятках тысячах специалистов. Кроме того, более половины студентов медиков не хотят работать в государственных клиниках. В 2026 году, по данным «Известий», российской системе здравоохранения не хватает около 23 тысяч врачей и более 63 тысяч специалистов среднего медицинского персонала.

Власти остро ощущают проблему нехватки кадров в здравоохранении: в ноябре 2025 года Госдума приняла закон об обязательных отработках выпускников медвузов. Нововведение, сравниваемое с крепостным правом, вызвало поток критики в сообществе: так, по словам сопредседателя профсоюза «Действие» Андрея Коновалова, государство «расписалось в том, что другими методами — реальным улучшением условий труда и повышением привлекательности медицинских профессий — не смогло решить кадровую проблему». 

В комментарии для «После» правозащитник Евгений Ступин назвал нововведение самой значительной переменой для медиков за годы войны, а эксперт из проекта Antijob подчеркнул, что поскольку выпускники не смогут самостоятельно выбирать место отработки, «молодых медицинских специалистов будут отправлять в самые проблемные медицинские учреждения, где с кадрами хуже всего, а хуже всего там с кадрами из-за размеров заработных плат и условий труда». Критики также предвидят возникновение новых проблем: проблем с оплатой труда врачей-наставников, нехватку кадров, дополнительную ответственность за подопечных.

Помимо закона об отработках, государство предлагает и другие пути «поддержки» молодых специалисток и специалистов. С 2026 года медвузы начали вербовать врачей и ординаторов на войну в Украине. Подписавшим контракт обещают высокий ежемесячный заработок в районе 200–300 тысяч рублей, миллионные единоразовые выплаты, федеральные льготы, льготную ипотеку и даже списание долгов по кредитам. Издание «Медвестник» обнаружило свыше полутора десятков объявлений о наборе на военную службу по контракту в зону военных действий специалистов с медицинским образованием и без него, опубликованных за одну неделю на одном из российских агрегаторах объявлений. Рекрутеры, по данным издания, находятся в Москве, Санкт-Петербурге, Коврове, Екатеринбурге, Уфе, Самаре, Ростове-на-Дону, Иваново.

‍

«Мы обязательно победим. Потому что мы победители»: Женщины в медицине и пропаганде

‍

Участие медиков на войне уже стало частью официального нарратива о якобы национальном сплочении перед лицом внешней угрозы. Пропаганда рассказывает о «тысячах россиянок в зоне СВО», выбравших «путь, на котором стальная воля и хрупкость — две стороны одной медали». Дихотомия исполнения важнейшей для государства роли на фронте в сочетании с обязательно традиционно женственными чертами характера медработниц не дает покоя российской пропаганде. Так, прапорщика Ангелину Манову, удостоенной за годы войны уже четырех наград, цитируют СМИ: «Мальчишки мои — герои, они там, на передовой. А я должна их оттуда забрать. Иногда нужно просто поддержать, утешить, успокоить — в этом сила женщины на фронте». Женщины-медики используются для создания мифа, что поддержка войны против Украины исходит ото всех, даже от самых заботливых, мягких и сострадательных.

Первой женщиной, получившей звезду Героя России с начала войны, стала ефрейтор Людмила Болилая — как пишут российские СМИ, «хрупкая медсестра мотострелкового подразделения спасла жизнь раненого бойца, заслонив его своим телом и приняв весь удар снаряда на себя». В репортажах отдельно подчеркивается, что после полученных ранений Болилая вернулась домой растить сына Ваню в мирной жизни — хотя вряд ли уже забудет произошедшее на фронте. Так пишет пропагандистская газета «Аргументы и факты»:

«Сегодня, когда она проходит мимо мемориалов Великой Отечественной войны, на глаза наворачиваются слезы. Говорит, что чувствует, как будто встала в один строй с теми, кто раньше защищал Родину. “Я сделала, что должна была. Мы обязательно победим. Мы их дальше не пустим... Потому что мы — победители”».

Другая героиня, история которой настолько закрепилась в пантеоне российской военной пропаганды, что фильм по ней уже запущен в производство, — военный медик Айдысмаа Монгуш из Тывы. Тыва — регион с самым низким уровнем жизни в стране, почти 20 % его населения живет за чертой бедности. По рассказам российских СМИ, в 2023 году Монгуш отправилась в зону военных действий вслед за своим мужем, который служил в другом подразделении. В сентябре 2024 года он был убит под обстрелом, и Монгуш самостоятельно эвакуировала его тело. При вручении государственной награды президент Путин попросил Монгуш больше не возвращаться на фронт, указав, что «детишек надо поднимать», отсылая к трем детям Монгуш, оставшихся теперь без отца. 

‍

Самая протестная сфера в России?

‍

Идея о том, что медработники представляют один из столпов социальной поддержки политики Кремля вообще и вторжения в Украину в частности, — это выдавание желаемого за действительное.

На деле здравоохранение остается одной из самых протестных сфер жизни российского общества. Экспертка «На равных» в беседе с «После» уточнила картину, приведя данные мониторинга Центра анализа социально-трудовых конфликтов СПбГУП, согласно которым пиком стал 2024 год: в здравоохранении было зафиксировано 105 социально-трудовых конфликтов — это 62 % от всех случаев. На 2026 год медицина остается одной из трех наиболее конфликтных отраслей (хотя доля от общего числа трудовых конфликтов снизилась до 21 %) — наряду с обрабатывающими производствами (23 %) и строительством (19 %). Экспертка объясняет снижение изменением «общей структуры трудового напряжения: конфликты стали заметнее в производстве, строительстве, транспорте и добывающих отраслях. Такой сдвиг можно связать с растущими дисбалансами военной экономики — перераспределением бюджетных ресурсов, дефицитом рабочей силы, ускорением производства, зависимостью от государственных заказов и неравномерным ростом зарплат и нагрузки в разных секторах». Собеседница «После» отметила, что на этом фоне проблемы здравоохранения не исчезли, а перестали настолько резко выделяться в общей статистике.

При этом сопротивление редко принимает форму классической забастовки — из-за сложности процедуры ее организации и профессиональной ответственности перед пациентами речь чаще идет о коллективных обращениях, жалобах, публичных письмах, отказе от дополнительной нагрузки и массовых увольнениях. Так, в январе 2026 года сотрудницы Курской городской больницы № 6 из отделения реанимации и интенсивной терапии записали видеообращение к министру здравоохранения региона Светлане Ермоловой с просьбой провести проверку относительно их мизерных зарплат, разрухи в больнице и неправомерных требования руководства. На видео видны черные пакеты с трупами — по словам работниц, они могут лежать в коридорах часами, источая запах и пугая пациентов, так как в больнице нет морга. Из-за резонансности видеообращения ситуация, предположительно, была улучшена в течение нескольких дней и администрация больницы нашла помещение для хранения тел.

Эксперт Antijob выделил несколько причин протестности российского здравоохранения. В первую очередь речь о групповой солидарности, обусловленной спецификой сферы —«сильной зависимостью работы одного человека от работы коллег, специфическими проблемами, которые могут понять только коллеги». Собеседник «После» подчеркнул, что медицина нередко предполагает критические стрессовые ситуации, которые работники переживают вместе, а потому формируют групповую общность.

Российское здравоохранение тут, конечно, не исключение: мировая практика последних десятилетий доказывает, что больницы фундаментально кооперативны. Через неформальную координацию и рабочую взаимозависимость медработники создают социальные связи, которые впоследствии становятся социальной инфраструктурой для протеста и забастовок.

Еще один отличительный фактор здравоохранения, упомянутый представителем Antijob, — частое отсутствие возможностей «проголосовать ногами» и улучшить условие работы за счет смены работодателя: 

«Если в других профессиях разница между работодателями может быть огромной, то в медицине доминирует государственный сектор с похожими проблемами. Особенно это касается небольших населенных пунктов, где частной медицины нет. Имея схожие с другими категориями работников представления “о бесполезности борьбы”, медики все-таки в нее вступают за счет отсутствия удобных выходов из ситуации».

Играет роль и реальный потенциал протеста, обусловленный отчасти наличием организующей силы — профсоюзов. Последние сообщения СМИ об успешных протестах медиков связаны с деятельностью профсоюза «Действие», возникшего в 2013 году на фоне «оптимизации» и сопутствующих ей проблем. Так, медсестры хирургического отделения Борзинской центральной районной больницы в Забайкальском крае добились от руководства улучшения условий труда. При юридической поддержке профсоюза «Действие» коллектив успешно провел переговоры с руководством больницы и добился введения ежемесячных надбавок за интенсивность труда и пересмотра кадровых нормативов — в штат добавили новые ставки.

Широкое освещение вопиющих решений руководств медучреждений в СМИ также доказывает, что иногда общественный резонанс способен повлиять на исход трудовых конфликтов, отметил собеседник «После» из Antijob — назвав тем не менее успехи протеста достаточно скромными: «По сути, все это арьергардные бои. Другое дело, что и работники из других отраслей большими успехами похвастаться не могут. Как видно из новостей, профсоюз “Действие” достаточно часто выигрывает суды и в некотором смысле восстанавливает справедливость, но это капля в море». Системные проблемы требуют системного решения — не только на уровне руководства медучреждений, но и на уровне ответа государству, которое проводит политику оптимизации, уточнил эксперт, добавив, что «до этого момента в России еще очень далеко».

Как и в других сферах российского общества, путь выражения несогласия, доступный лишь для части сообщества, — эмиграция. Оценить масштаб политически мотивированной эмиграции среди медиков после начала войны сложно. Несмотря на все конвенциональные трудности, сопровождающие миграцию — необходимость подтвердить диплом, учить язык, потерю социального капитала и так далее, — одно избежание призыва стало для части медицинского сообщества достаточной мотивацией для отъезда. 

Однако эмигрировавшие специалисты отмечают и улучшение условий труда в более конвенциональном смысле: так, хирург Мария, уехавшая в конце 2022 года сначала в Армению, а потом в Германию, рассказала «После», что «врачи уезжают не только за более высокими зарплатами, как это принято представлять, но и за другими условиями работы, где больницы лучше оснащены, уход за больными лучше, поскольку больше медсестер, уважения больше, где не придираются по ерунде и существует страхование профессиональной медицинской ответственности. Где достаточно работать на своей одной основной работе, без подработок». Мария тем не менее дополнила, что «многие просто хотели бы жить в более свободном демократическом обществе, а существующий почти во всех странах спрос на врачей облегчает путь эмиграции».

‍

Ресурс для поддержания военной машины

‍

С началом полномасштабной войны модель эксплуатации работниц и работников российского здравоохранения принципиально не изменилась: сфера главным образом обеспокоена традиционными проблемами дефицита кадров и средств, низких зарплат, переработок и сокращения ставок. Зато труд, профессионализм и стойкость работниц и работников сферы теперь используются как ресурс для поддержания военной политики. Элиты требуют от медиков больше, сокращая при этом пространство профессиональной автономии. 

Женщины в медицине в значительной степени оказываются теми, кто компенсирует последствия политики Кремля своим трудом, временем, физическими и эмоциональными ресурсами. Государственная пропаганда же преподносит эту эксплуатацию как героизм, а женскую заботу — как естественный и добровольный вклад в войну.

Но образ медработницы как покорной и лояльной режиму фигуры плохо согласуется с реальностью. Те же условия, которые делают здравоохранение удобным объектом эксплуатации, создают основу для коллективного сопротивления: взаимозависимость работников, общность профессионального опыта и невозможность уйти из отрасли превращают трудовую солидарность в протестный ресурс. Обращения, коллективные действия и профсоюзная работа хоть и имеют ограниченный эффект в российской автократии, но показывают, что для работниц и работников сферы выполнение профессионального долга не равно согласию на эксплуатацию и унизительные, иногда опасные условия труда, а милитаризация сектора не означает автоматической поддержки войны.

‍